У нее появился румянец. Она лучилась, у нее все прошло гладко. Если б ей разрешили, она могла бы отправиться домой на следующий день после родов. Мне стало обидно за Салли, которую усыпили эфиром, зашили, у которой жуть, а не лицо. Удача – она как деньги: у кого есть, у того есть. Что до меня, я знал, что выгляжу, чувствую себя и, вероятно, пахну, как сигарный окурок в плевательнице. Вдруг оказалось, что я едва могу держать глаза открытыми. Очень кстати, почувствовал я, что можно поехать с Сидом, что не надо вести машину, что можно даже не смотреть ни на что.
– Кто-нибудь говорил вам, друзья, какие вы замечательные?
– Да ну тебя, фу, – отмахнулась Чарити. – Скажи лучше, как вы назовете ребенка. Выбрали мужской и женский вариант?
– Вы с ней столько разговаривали, и она что, не сказала тебе?
– Нет.
– Нашлось только одно имя, с которым мы оба были согласны. Одинаковое что для мальчика, что для девочки. Ее зовут – Ланг.
– Что? – переспросил Сид раза в четыре громче, чем положено в больнице. – Ты не шутишь?.. Ну, я тебе скажу, это делает нам честь.
Чарити, улыбаясь, смотрела на меня испытующе-насмешливо.
– Это правда?
– Правда. Ланг Морган – разве вам не нравится, как это звучит? На наш слух, звучит очень благородно.
Чарити подумала, подумала, надула губы и разразилась смехом.
– Черт! – сказала она. – Вот взяли и все испортили. Ну о чем Салли думала? У нас с ней был замысел, если родится девочка, выдать ее за Дэвида. И как ее тогда будут звать? Ланг Ланг. Не имя, а трамвайный звонок.
10
Еще один фрагмент: день, который многое определил.
Май, всего несколько недель до конца занятий. Полдень. Сижу в кабинете, дверь закрыта, ем ланч из пакета и проверяю работы студентов. Мои коллеги в большинстве своем едят вместе, но у меня редко бывает чувство, что я располагаю на это временем. Сегодня я еще менее обычного склонен кучковаться. Кафедра все тянула и тянула с решениями о новых назначениях, и потому все сейчас на нервах. Слухи заполняют собой любую паузу в разговоре, на поверхность то и дело выходят соперничество и зависть, мы невольно ищем в лицах друг друга признаки заговора или тайного знания. Я сказал себе, что не желаю быть причастным к этим чаяниям, надеждам, страхам. Я выполнял и выполняю свои обязанности. Если я им подхожу и они хотят меня оставить – отлично. Если нет – ничего, я справлюсь. А сейчас мне надо проверять работы.
Нет. Ерундистика, как говорили в Севикли, Пенсильвания, в детские годы Сида. Я готов торговать своим белым телом на площади, лишь бы меня оставили.
В полудюжине рамок на стенах – узкое неистовое лицо Уильяма Эллери Ленарда, он смотрит на меня пламенным взором. Хотя мы никогда не виделись, я питаю к нему некое товарищеское чувство. Поэт и иконоборец, он послал кафедру подальше. Если надо будет, и я так смогу. Подобно ему, я тут белая ворона.
Звонок. По расписанию через десять минут у меня занятие. Но сегодня я его отменил, чтобы те, кто в отчаянной спешке дописывает семестровую работу, получили лишний час; так что звонок не для меня. Беру очередную работу, читаю первый абзац, исправляю пару грамматических ошибок, пишу на полях: Связь. Стук в дверь. Черт.
– Войдите.
Дверь открывается, и всовывается голова Сида.
– Занят?
– Ничем серьезным.
Он входит и закрывает дверь. Лицо хмурое, озабоченное, он сутулится и весь какой-то сдутый.
– Слыхал уже?
– Что именно?
– Значит, не слыхал. Они провели наконец собрание. Закончилось полчаса назад. Майк Фроли сообщил нам результаты.
У него такое мрачное лицо, что я не выдерживаю:
– Не говори мне, что тебя не повысили.
Он делает сконфуженную гримасу.
– Да, не повысили. Но и не понизили. Просто продлили на три года после следующего.
Когда я встаю, мне приходится придержать кипу бумаг, которая начинает съезжать со стола. С осторожностью, желая подбодрить Сида, но не вполне понимая, что означает для него это решение, говорю:
– Ну, так это неплохо, разве нет? По крайней мере тебя оставили.
Но у него по-прежнему смущенный и виноватый вид.
– Они спятили. Понять не могу, какие у них мотивы, на чем они вообще основываются, какой хотят видеть кафедру.
До меня начинает доходить.
– Ты хочешь сказать, что они вычеркнули меня.
Внутри возникает пустота, в которую я потом, по размышлении, может быть, безвозвратно кану. Я надеялся, не имея на то никаких причин. Заставляю себя сделать небрежный жест рукой – мол, подумаешь, – отмахнуться от будущего, с которым мне уже страшно идти домой к Салли. Этот год был для нее самым счастливым в жизни.