Ты любишь упорядоченность дня, потому что это признак того, что делается дело. Тебе бы очень понравилась здешняя упорядоченность. Встаем в семь – можно спать и дольше, но никто не хочет. После завтрака Чарити что-то делает по хозяйству (ей бы носить на поясе большую связку ключей), а Сида посылает работать в его кабинет. Она твердо намерена добиться, чтобы он за лето написал нечто такое, благодаря чему университет повысит его следующей весной и пожалеет, что не повысил этой. Она командует им немилосердно. Он ворчит, но слушается. Потом няня Викки забирает всех четверых детей в игровую, а я иду на веранду, сажусь и пишу тебе письмо.
Позже сегодня может пойти дождь, но сейчас ясно и тихо. Озеро внизу – идеальное зеркало с перевернутым отражением того берега, причала Эллисов и их лодочного сарая. Я только что видела седую голову Джорджа Барнуэлла Эллиса, идущего по тропинке в свою хижину-кабинет, и чуть ли не слышу, как тетя Эмили говорит: “Ну вот, теперь он не путается под ногами, можно заняться дневными делами”. Они с Чарити очень похожи. Не такие, как я. Если бы ты был тут, и я отправила бы тебя в твою хижину-кабинет, и ты бы пошел, то мне мигом захотелось бы за тобой увязаться.
Перед ланчем мы все купаемся, а после еды спим или читаем. После трех в погожие дни играем в теннис или гуляем. Если идет дождь – читаем или слушаем пластинки. Ужины тут веселые, непременно кто-нибудь да придет, и почти всегда кто-нибудь интересный. Вчера это был дядя Ричард, бывший посол, а сейчас президент издательства “Финикс букс” в Бостоне. И Камфорт, сестра Чарити, с мужем Лайлом Листером. Камфорт необычайно миловидна, а Лайл один из самых замечательных молодых людей, какие бывают. Вы бы с ним подружились. Он биолог, родом из Аризоны, а работает по всему миру. Они с Камфорт поженились сразу после того, как он получил докторскую степень в Йеле, и прямиком отправились на Аляску – на самый север, в Пойнт-Хоуп, и жили среди эскимосов чуть ли не в иглу. Если верить тете Эмили, они два года питались только тюленьим жиром, а сама Камфорт мне рассказывала, что у них не было уборной, только ночной горшок, и иногда было так холодно, что прежде, чем выплеснуть содержимое, надо было его разморозить на плите. У нее даже это звучит как приключение.
Сейчас он уже не занимается арктической флорой и перешел на растения, которые приспособились не к холоду, а к засушливому климату. Он только что провел несколько месяцев в Ливии и рассказывает массу интересного про пещеры с изображениями людей и животных по всем стенам, про каменистую пустыню, где ветер гоняет камни, как мячики для гольфа, а приглядишься – и видишь, что каждый камень – орудие, оставшееся от неолитической цивилизации, которая погибла тысячи лет назад. Клятвенно заверяю: его одежда пахнет дымом от верблюжьего кизяка. Камфорт глаз с него не сводит. Она так счастлива, что мне завидно.
Он был в центре внимания, но дядя Ричард, конечно, тоже впечатляющая личность: держится внушительно, с достоинством, но в глазах проскакивает искорка, и есть в нем что-то домашнее. Естественно, я сказала ему про твой роман, и он хочет с тобой познакомиться. Увы, он, как и Лайл, не вполне приучен к правилам поведения, которым требует следовать Чарити. После ужина мы перешли в гостиную, Чарити объявила, что сейчас будет музыка, Сид поставил “Форель” Шуберта, но дядя Роберт и Лайл продолжали разговаривать про будущую книгу о древних цивилизациях Сахары и о привычных к сухому климату растениях, которые давали пищу этим людям и их животным. Уже звучит музыка, мы все сидим чинно, положив руки на колени и почтительно опустив глаза долу, а эти двое по-прежнему ведут беседу. Чарити им: “Дядя Ричард! Лайл! Ну как можно!” Они притихли, но им не очень это понравилось. А я вспомнила вечер, когда она призвала к порядку вас с Марвином Эрлихом. Я думаю, она и Франклину Делано Рузвельту сделала бы замечание, если бы он не соблюдал тишину во время музыки.
Этих обитателей форпоста культуры в сельской глуши я мысленно сравнивал с британцами, которые остаются британцами в заморской колонии. С большинством этих людей я еще даже не был знаком, но меня уже к ним тянуло, точно домой. Детали, вызвавшие у Салли изумление – жесткие кровати, жесткие стулья, грубо обработанные стены, простое мыло, никакого алкоголя крепче, чем херес, – не избавляли меня от ощущения, что эта простота куплена задорого и поддерживается сознательно, что эта естественность столь же искусственна, как Малый Трианон, что светская жизнь кипит здесь беспрерывно.