– А где твоя палка? Что? Где-то забыл? Уже? Сид, ну как же так!
Салли и я идем следом по тропе, которую они прокладывают в мокрой траве. Мы сталкиваемся бедрами. Я обнимаю ее одной рукой на ходу.
– Готова углубиться в лесное бездорожье?
– Еще как! Ну разве это не здорово?
– Теперь – да. Когда мы уверены, что у нас есть чай.
Ее глаза вспыхивают, рот слегка кривится.
– Она вела себя очень глупо! Но она и сама это понимает. Ей совестно.
– И не без причины.
Салли останавливается, и Чародей, который идет чуть ли не во сне, едва не наталкивается на нас мордой.
– Ларри, давай не позволим этому испортить поход. Это пройдет. Уже прошло.
– Она ведет себя как его мать, а не как жена. Если бы она обращалась с ним так же, как обращается, к примеру, с тобой или мной, все было бы в лучшем виде.
– Друзья на первом месте, семья на последнем. Она обращается с ним так же, как обращалась бы с собой.
– Нет-нет-нет-нет-нет.
– Она самый щедрый человек из всех, кого я знаю!
– Я не об этом. Я о том, что она никогда не стала бы обращаться ни с собой, ни с кем-либо еще так, как иногда обращается с ним. Ей непременно надо быть главной, иначе никак. Не исключаю, что она указывает ему, когда мыть руки и когда чистить зубы. Вряд ли она тут властна над собой, но ведет она себя топорно.
Снова зашагав, она обдумывает мои слова.
– Мне тоже кажется, что тут она над собой не властна. Она выросла в семье, где ее мать была главной, у нее и гены, и пример перед глазами с раннего детства. Она мне призналась: единственное, что услышала от отца насчет своего брака, – это совет в него не вступать. “Он недостаточно сильный для тебя” – так он ей сказал. Бедняга, он знал, похоже, о чем говорил.
– “Отправляйся-ка в свою хижину-кабинет, – говорю я. – Прочь из моей гостиной!”
Смеемся, пиная мокрую траву. Салли спрашивает:
– Он тебе говорил про свои стихи, как они из-за них вчера поругались?
– Нет. Что за стихи?
– Несколько стихотворений, так я поняла. Ну, ты знаешь, как она на него давит, чтобы он окончил статьи о Браунинге. А он вместо этого стихи писал. Послал кое-что в один маленький журнальчик, и они парочку взяли. Он так обрадовался, что все разболтал ей, и она взорвалась. Он, значит, тебе не говорил?
– Ни слова.
– Она мне только что сказала, когда мы шли. Догадываюсь, ей стало стыдно из-за утреннего, и она захотела объяснить. Говорит, она точно знает, что в Висконсинском его на основании стихов не повысят, и он непременно должен написать что-то научное. Говорит, на кафедре ценят только то, что могут делать сами. А он, тем не менее, увиливает и тратит лето зря, так она считает. В общем, она разъярилась, у них, видимо, была серьезная перепалка, и к утру она еще не остыла. Вот почему ей надо было дать ему щелчок из-за этого чая.
Я останавливаюсь, обнимаю Салли и от души ее чмокаю. Она смеется:
– Это ты за что?
– За то, что ты умная. За то, что тебя не бесит, когда у меня что-то берут в журнале. За то, что ценишь то, чем я занимаюсь. Боже мой, ну что плохого, если он время от времени тратит час-другой на самое любимое свое занятие? Можно подумать, она застала его в чулане со служанкой.
– Она говорит: вот получит постоянную должность, и тогда может делать что хочет.
– Тогда пусть пишет за него статьи о Браунинге.
– Почему? Ты их видел? Он что-нибудь дописал уже?
– Он дописал две, и одну ему уже вернули. Она об этом не упоминала? Вероятно, он не посмел ей сказать. Очень быстро вернули, недолго думали.
– Ох, – говорит Салли, – плохо-то как! Что, неважные статьи?
– Так себе. Эрудиция чувствуется. Но вяло, бескрыло. Студенческие курсовые на твердое “хорошо”.
– Значит, он давал тебе их читать… И что ты ему сказал?
– Ну что я мог ему сказать?
Разговор рождает во мне злость на себя: ведь у меня не хватило духу сказать ему, что я думаю. Зря он не сообщил мне про стихи. Я бы постарался внушить ему довольство собой вместо чувства вины.
– Что все-таки в них не так?
– Ничего по отдельности. Все в совокупности. Он не вкладывает туда душу. Только она вкладывает.
– И что с ним будет?
– Что будет, что будет… – говорю я. – Не знаю. Я думаю, его либо повысят, потому что он так хорош со студентами и вообще хороший парень, либо турнут за недостатком публикаций. Или повысят, но только до младшего доцента, и уволят, когда придет время решать, давать или нет пожизненную должность. И это худший вариант. В любом случае его судьба не у него в руках. И не у Чарити. Его судьбу будут решать кафедральная политика и кафедральный бюджет. Предполагаю, они будут мучиться и тянуть время. Им нелегко будет от него отказаться, потому что он богат и популярен, потому что Руссело хорошо к нему относится, потому что Чарити такая сила в Мадисоне. Но могут.