В числе припасов, которые я извлек из своей корзины, была пачка чая, за которой утром ходила Салли. Глубже в той же корзине я обнаружил и вторую пачку.
Сид подбрасывал ветки в костер.
– Глянь-ка, – сказал я.
Сидя на корточках в дыму, он глянул. Затем быстро встал, подошел ко мне и взял в каждую руку по пачке, точно сравнивал их вес. Затем почти воровато перевел взгляд на меня.
– Как по-твоему, – сказал он, – ведь мы не речники фактории Йорк, нам не плыть месяцами, нам больше одной пачки не понадобится, правда?
Он положил одну пачку на бревно, которое служило нам столом, а другую кинул в огонь. Пошел сильный травяной дух, но к возвращению Чарити и Салли запах рассеялся.
Огонь ослабевал, оставляя хорошие угли, вода кипела, я очистил початки и положил на подстилку из листовых оберток, Сид разрубил кур надвое топором.
– Сколько их надо держать на огне? – спросил он. – В бифштексах я понимаю, но я никогда не готовил куриное барбекю.
Прежде чем кто-либо мог высказать догадку, Чарити вскочила, напряженно улыбаясь.
– Дайте посмотрю, – сказала она. – У Причарда есть глава о приготовлении пищи на костре.
Эта фамилия, точно заклинание, заставила нас оцепенеть. Сид ждал, сидя на корточках у костра. Салли и я, как могли, старались не переглядываться. Чарити сидела на камне, мокрые расчесанные волосы свисали по сторонам лица, и она справлялась со своей Библией. Полистала страницы, остановилась, прочла, перевернула еще одну, прочла дальше.
– Вот, вижу! “Первое правило походной стряпни: лучше недо, чем пере. Три минуты на каждую сторону над хорошими жаркими углями – достаточно для любого мяса”.
Я воспринял это, но не мог удержаться:
– Он имеет в виду гамбургеры.
– Нет, он пишет: для любого мяса.
– Будут сырые.
Чарити подняла голову и посмотрела на меня. Утро по-прежнему было с нами. Она – против всех; по крайней мере против меня, ибо я мужчина и, так сказать, заместитель Сида. Ходьба по компасу ничему ее не научила.
– Вы жарьте свои куски сколько вам угодно. А я буду есть трехминутные.
Она произнесла это с улыбкой.
То, что Сид чуть позже разложил по тарелкам, готовилось ровно шесть минут по часам. Половинки кур были едва обжарены, еще кровоточили внутри, и жесткость их наводила на мысль о тяготах жизни в вермонтском курятнике.
Я старался, хоть я и терпеть не могу сырое мясо: западный человек, прожаренный-пропеченный. Другие, судя по всему, тоже старались. Мы сидели кто на камне, кто на бревне в негреющих лучах позднего солнца, ощущая лицами жар костра, а спинами нарастающий холодок, и трудились изо всех сил. Столовый нож эту курицу не брал, и я достал свой складной. Резал он хорошо, но как разжевать отрезанное? Кое-как справившись с двумя кусками, я перешел на кукурузу, которая была великолепна.
Обгрызая второй початок, я услышал стук на другом конце бревна. Чарити с силой поставила свою тарелку.
– Ф-фуу, – промолвила она. – Они и правда сырые. Ты был прав, какие там три минуты. Но почему человек, который пишет руководства для походников, допускает такие ошибки?
– Никогда не доверяй авторам книг, – сказал я. – Мы врем, как дышим.
– Так или иначе, прошу прощения, – сказала она. – Мы могли славно поужинать, а я все испортила. Дайте мне ваши порции, и я их дожарю.
Сид, не говоря ни слова, встал и начал сгребать угли, но она его отогнала.
– Нет, я это буду делать. Я заслужила наказание за свое упрямство, за то, что не хотела слушать Ларри.
Слушать Ларри. Неплохо, но я подумал, что сейчас уместно было бы продемонстрировать ту вторую пачку чая, чтобы и Сид получил свою долю удовлетворения. Его как минимум так же стоило слушать, как Ларри. И, раз уж речь зашла, мы могли бы поговорить об опасностях, заложенных в применении к своей жизни правил, произвольно взятых из какой-то книжки, о том, что стоит, может быть, обращать больше внимания на свидетельства и опыт окружающих людей.
Знаете, кого она мне напоминала? Броненосного героя по кличке Ахилл из черепашьего племени, который у нас когда-то жил, гофера, найденного отцом в пустыне Мохаве. В двадцатые на них была прямо-таки мода. Им красили панцири в синий, красный, золотой цвет, им даже красили ноготки. Их стали называть голливудскими клопами. Этот мой дружок Ахилл был милый парнишка, всю зиму спал в стенном шкафу среди обуви и никому не докучал. Но когда весной выходил, на уме у него было одно, и он за этим отправлялся. Еда. Он любил салат-латук, волокнистую фасоль, брокколи, капусту. Он тихо сходил с ума по землянике. Мы дразнили его: клали что-то, что он любил, и смотрели, как он движется к этому по прямой через лужайку. Он застревал в кустах и цветочных клумбах, порой на десять минут, а то и на пятнадцать, но в конце концов пробивался и продолжал свой медленный тяжеловесный бросок к столу. Положишь у него на пути книгу – он не обойдет. Перелезет. Положишь две книги – все равно перелезет. Положишь три – столкнет их с намеченного маршрута. Положишь что-нибудь несдвигаемое, скажем, автомобильную шину, и он упрется в нее, будет безуспешно толкать, толкать, толкать, буксуя. Придешь через час – а он все еще трудится, уже врылся в землю наполовину.