Но теперь стало ясно, что Чарити не настолько ахиллоподобна, как я думал. Она могла, столкнувшись с очевидным, изменить свое суждение. Могла попросить извинения за свое упрямство.
После ее обращения все вздохнули с облегчением. Мы дали ей наши сырые порции, она обжарила их как следует, по пятнадцати минут с каждой стороны, и приветливо подала. Мы доели кукурузу, взяли на десерт по апельсину и по шоколадке. Я вырыл яму и закопал мусор, Сид вымыл посуду, женщины вытерли ее и убрали. Солнце над озером было красное, вода была красная, островок – черный. Нас обступал чернеющий лес. На краю поляны позвякивал кольцами сбруи и щипал траву Чародей. Стук его копыт, когда он переступал, был скорее вибрацией земли, чем звуком. Стук наделял его тяжестью, плотностью, хотя для глаз он с убыванием света становился тенью.
Усталость сделала нас неразговорчивыми. Особенно молчаливой и какой-то сникшей была Чарити. Она сидела на земле, прислонясь спиной к согнутым ногам Сида, а он играл ее распущенными волосами, сушил их, держа на весу. Ее голова лежала у него на коленях, в глазах вспыхивали отблески костра. Я увидел, как он поцеловал ее в макушку. Салли и я сидели напротив, обхватив руками колени и впитывая тепло.
Я встал подбросить дров в огонь, и совсем близко по воде шлепнул бобровый хвост – звук в тишине показался громким как выстрел. Мы рассмеялись: “Оказывается, мы тут не одни!” Потом затихли и прислушались. Безмолвие, плеск волны, позвякивание сбруи. Песчинки звезд в кронах деревьев.
– Кто-нибудь хочет к нему присоединиться? – спросил Сид. – Как насчет окунуться перед сном?
Ни у кого из нас не было на это сил. Еще немного посидели, просто получая удовольствие от костра, от окружающей темноты и от ощущения, что деревья к нам прислушиваются. Потом все разом, точно по команде, встали, убедились, что не оставили ничего съестного белкам и енотам, переместили колышек Чародея, чтобы он мог ночью щипать хорошую траву, совершили необходимое путешествие с фонариками – девочки налево, мальчики направо, – пожелали друг другу доброй ночи, признались, что устали, что ноги едва идут, согласились, что красный закат сулит хорошую погоду на завтра и разошлись по своим палаткам, разбитым на противоположных краях поляны. Разделись снаружи, едва видимые друг другу при свете звезд и догорающего костра. Силуэты Лангов скрылись в палатке; мы с женой залезли ногами вперед в спальные мешки в узком, как сосиска, пространстве.
– Как чувствуешь себя? – спросил я.
– Хорошо. Устала.
– Слишком устала?
– Тс-с. Услышат.
– А их ты слышишь?
Мы прислушались. Полная тишина; даже медлительные копыта Чародея не посылали через почву никаких сигналов.
– Ну так как? Слишком устала?
– Конечно, еще бы, – ответила она. – И ты устал. Мы оба завтра будем деревянные. Тьфу!
– Что такое?
– Камень. Я подумала, я… Ох. Ох. Ладно. Спокойной ночи. Я еле жива.
Ее лицо высунулось из спального мешка, вытянутые губы нашли мои. Она была теплая, от нее пахло кольдкремом, древесным дымом и зубной пастой.
– Спокойной ночи, – повторила она. – Фу, я что-то не уверена, что смогу на этом уснуть. Вот если бы тут росла тсуга, мы бы сделали из лап себе перины, какие сулит Причард. Жаль, что нельзя было нагрузить на Чародея надувные матрасы.
– Дыхай-дыхай глубоко, – посоветовал я ей. – Надувай-надувай себя, как матрас.
Я помню – мои кости помнят, – каково это: проснуться, испытывая боль от жесткой земли, когда одна рука онемела, подушка (ботинки, завернутые в брюки и рубашку) бог знает где, лицо на брезентовом дне палатки, холодном и мокром от росы. Потяни-и-ись, выпрями ноги, напряги мышцы, оттолкнись от ножной части мешка, как пловец от дна водоема. Сверху сквозь ткань цвета хаки сочится свет. Я сообразил, где нахожусь. Что меня разбудило? Птицы? Чародей, выдувающий через ноздрю травяное семечко или натягивающий веревку, чтобы дотянуться до хорошей травы? Рядом Салли еще спит, видна только темная масса волос.