Осторожно отвожу в сторону клапан палатки. Снаружи вижу примятую траву, бревно, угол решетки над кострищем. Роса выпала обильная: с клапана, пока я его держу, на руку капает, трава отсвечивает голубым. Снуют и щебечут незнакомые мне птицы. Это они пробудили меня от сна, смешанного с болью?
Нет. Другое. Всплески. Наш друг бобер?
Вылезаю из мешка, точно змея из кожи, и встаю в одних трусах. Земля мокрая, холодная, усыпана грубыми веточками, и я шарю внутри в поисках ботинок, обернутых одеждой. Салли не шевелится. Палатка на той стороне поляны закрыта, в ней тихо.
Голоса – мужской и женский, всего слово-другое. Поворачиваюсь. От озера, явно более теплого, чем воздух, идет пар. Из свинцово-серой воды выступает зеленый островок. Из кустов на нем, великолепно обнаженные, выходят Ланги, они собирают ягоды в кастрюлю.
Они на виду очень недолго и, поглощенные своим занятием, не глядят в мою сторону. Изумленный, покрытый гусиной кожей, смотрю, как они обирают крайние кусты и опять исчезают, раз – и нету, лесные существа.
Но от ощущения отделаться невозможно. Сид сейчас – доминирующая особь, самец из самцов. Мускулатура у него так и так словно у микеланджелова Адама, но этим утром он излучает гордость, уверенность в своей мощи, даже высокомерие. А Чарити? Покорная самка, послушно следующая за ним, поворачивающаяся обобрать куст, на который он ей указывает, не подкрепляющая Причардом свое желание перечить. Не Причард диктует условия сегодня утром, и не Причард, я уверен, диктовал их ночью.
Я пригнулся, испытав мгновенное чувство, что если Сид меня увидит, то позовет присоединиться, нас обоих позовет присоединиться. А этого я – по разным причинам – не хочу. Купание голышом средь бела дня, вероятно, вообще меня смущает. Чарити, не сомневаюсь, тоже была бы смущена. Подозреваю, что это их момент, лучше оставить их сейчас одних.
Но, кроме того, в Сиде в эту минуту есть что-то физически подавляющее. Он шествует по этому острову точно бог. Не исключено, что мне припомнился день, когда мы все загорали на причале и он, приподнявшись на локте, положил руку на ступню Салли и, словно забыв о моем присутствии, сказал: “Какая изящная, женственная маленькая ножка!” Не раз с тех пор, как мы познакомились, у меня возникало впечатление, что Чарити не всегда вполне отвечает его телесному темпераменту и что когда она противится или отстраняет его, он может потянуться к чему угодно женскому, ласковому и находящемуся рядом.
Выходит, я избегаю сравнений и состязаний на его условиях, предпочитая свою собственную территорию, где чувствую себя уверенно? Возможно. Так или иначе, я одеваюсь, иду и зажигаю костер, стараясь делать это не беззвучно, чтобы они знали, что я встал. Вскоре они оба плывут обратно, Сид толкает перед собой по воде кастрюлю с ягодами. Когда встают, я вижу, что на нем плавки, на ней купальник. Шумно выходят на берег, стыдя нас как ленивых сонь, и вытираются полотенцами у моего костра. Красивые люди, пышущие жизнью.
Будучи собой, Чарити, честная натура, явно решила признать свою ошибку и больше ее не повторять. А когда она что-то решила, можно не сомневаться, что она будет придерживаться этого решения. Весь остальной поход она была весела, забавна, покладиста, до краев полна энтузиазма и интереса ко всему, внимательна, великодушна. Мы полюбили ее с новой силой, едва она, как смеющаяся Венера, поднялась из водоема, запомнившегося мне под названием Тиклнейкид-понд.
Потом, конечно, грянула беда – но пусть это немного подождет, мне хочется вспоминать все по порядку. Кое-что из нашего похода еще осталось, еще не рассказано.
В предпоследний день мы стояли лагерем у ручья, который стекал каскадами по мрамору, наполняя одну мраморную чашу за другой. Берега, как и русло с его желобами и чашами, были чисто каменные. После двух дождливых дней светило солнце. Мы разложили вещи и провели утро за сушкой палаток, одежды, спальных мешков.
Предыдущие дни прошли, несмотря на дождь, без сучка, без задоринки. Мы превосходили себя в приветливости, готовности помочь, добродушии. Один вечер провели за пением на сухом сеновале. Вчерашнее мокрое утро, когда сухими остались только спички в стеклянной банке, сделали поводом для шуток. Сейчас мы лежали в купальных костюмах на чистом мраморе, зелено-белая вода, зеленая с прожилками, сама точно мраморная, текла мимо, а Чародей перекатывался на спине и лягал воздух в густой траве внизу, где кончались каскады. Во дает, просто загляденье, говорили мы друг другу. Молодец, Чародей!