Наше снаряжение лежало на берегу, напоминая фотографию из “Нэшнл джиогрэфик”: ковры в Исфахане, вымытые и разложенные вдоль реки для сушки. Мы умиротворенно, праздно блаженствовали в теплых лучах. Чарити и Салли, которые звонили домой при любой возможности – правда, она представилась только дважды, один раз в сельской лавке, другой раз на ферме, – сейчас, похоже, не думали о покинутых детях. Мы нежились на берегу, молодые, здоровые, расслабленные, беззаботные, забывшие обо всем, кроме покоя и солнца.
– Ларри, – без предисловий сказала вдруг Чарити сквозь журчание потока. – Салли. Что вы собираетесь делать?
– В связи с чем делать? – уточнил я. – Когда делать?
– В связи с тем, как и где вы будете жить.
Солнце лежало у меня на спине, как горячий компресс. Согретый, спокойный, чувствуя себя в безопасности, я поднял с запястья лицо и посмотрел сначала на Салли, которая не шевелилась, а затем на Чарити, лежавшую на животе и подпершую подбородок ладонями. Чуть дальше расположился Сид, этакий морской лев, сделавший свое дело и считающий, что теперь с него взятки гладки.
– Что заставило тебя в эту минуту эйфории поднять столь неприятную тему?
– Я тут думала… Мы с Сидом кое-что обсуждали. Вы действительно собираетесь в Бостон? Ты и правда хочешь прожить без должности, как вольный художник?
– Примерно так – если дядя Ричард не выручит нас, предложив место.
– Ты думаешь, ты справишься?
– Жизнь покажет.
– Ты просто зверь, – сказала Чарити. – У тебя жена и ребенок.
– Благодарение богу, что они у меня есть. Ты думаешь, им не понравится Бостон?
– Нет, если будет нечего есть. Я о них беспокоюсь. Я даже о тебе беспокоюсь. У тебя так все скудно…
– Господь пошлет нам своих воронов, как пророку Илии, – сказал я, не особенно веря самому себе, сказал только потому, что мы лежали под этим благодетельным солнцем и я не хотел заглядывать в завтрашний день. – Что-нибудь да подвернется. Я получу Пулитцеровскую премию. Будет продано множество экземпляров. Редакторы журналов будут стоять у нашей двери с протянутой рукой. Дядя Ричард придет к мысли, что не сможет существовать без моих редакторских талантов. Или появится фея-крестная.
Которая, разумеется, уже появилась. Она-то со мной и разговаривала.
– Как ты думаешь, сможете вы перезимовать с ребенком в Вермонте?
Сид перекатился на спину и теперь разглядывал громоздившиеся в небе слоисто-кучевые облака. Салли не пошевелилась, но у ее голой коричневой спины был слушающий вид.
– Мы не будем в Вермонте, – сказал я.
– А если бы были? Мы именно это с Сидом обсуждали. Что если мы уедем, а вы останетесь? В Большом доме есть дровяная печь, и он утеплен с расчетом на зиму. Весь его, конечно, трудно обогреть, потолок без обшивки, но вы можете оставить только низ и одну спальню, остальное закрыть. Дров в чулане полно, и ты можешь напилить еще сколько угодно. Можно поставить телефон, чтобы позвонить, если вдруг кто-нибудь заболеет. Решать вам. Дом в вашем распоряжении. Почему бы им не воспользоваться? Допиши там свою книгу, сделайся знаменитым, а весной вылезешь, как сурок.
Салли теперь повернула голову и изумленно смотрела на меня через плечо. Поодаль Сид, ленивый, с сонными глазами, сел на каменном берегу, словно его коснулся перст Божий.
– Сделайте одолжение, – сказал он. – Салли, Ларри, очень вас прошу. Мы оба будем страшно рады.
Они больше беспокоились о нас, чем весь наш здравый смысл, сколько его было, заставлял нас беспокоиться о себе. Все то немалое, чем они располагали, было наше до того, как мы могли позавидовать или попросить. Мораль одного сорта, несколько закостенелая мораль, приверженцем которой я привык себя считать, говорила нам, что надо отказаться, что надо полагаться на самих себя, быть бедными, но гордыми, что не следует ставить себя в зависимость от “богатых родственников”. Но если бы мы сказали нет, мы обездолили бы их так же сильно, как себя.
Впрочем, эти этические тонкости так и не вышли из сферы умозрительного. Подобно многому, что Чарити замышляла в свои промежутки созидательного фантазирования, наша зимовка в Большом доме не осуществилась. Томас Харди, чьи книги я незадолго до того разбирал с висконсинскими школьными учителями, возможно, сказал бы, что “глава бессмертных” решил сыграть с нами в другую игру. Мой взгляд на жизнь, однако, не столь театрален. Да, порядок – мечта человека, но хаос, иными словами – тупой, слепой, бессмысленный случай как был, так и остается законом природы.