Но спустя какие-нибудь две секунды до меня дошло, что Кольридж вторгся сейчас не в его сознание, а в мое. Ведь, в конце концов, нас с ним сотворили по одной системе, нас пичкали, точно страсбургских гусей, лучшим, что было познано и высказано в мире на протяжении долгого и трудного восхождения человека от непосредственности к клише. Это была одна из самых общих для нас особенностей, и за ту минуту-другую, что мы стояли там и смотрели, я кое-что понял про нас двоих. Мы одного поля ягода, единственная разница в том, что он благоговеет перед всей традиционной словесной магией, а я, когда могу, ворую ее. Он идет к традиции, как паломник, я – как карманник.
В тот раз более непосредственным в своей реакции был паломник. Он качал головой, блаженно улыбаясь, глаза блестели. Потом снял очки и осторожно положил на землю. Расстегнул и сдернул рубашку.
– Купель зовет креститься, – сказал он.
Больше получаса мы развлекались на этом каменно-водном аттракционе: ныряли с кромки водопада, переплывали чашу, ныряли со следующей кромки, вылезали из второго водоема, скользили по извилистому желобу за ним и лезли обратно на скалу, чтобы нырять и скользить снова. Стояли по шею в бурлящей, пузырящейся воде, заверяли друг друга, что непременно приведем сюда жен, сегодня или завтра с утра, чтобы они могли насладиться этим местом перед тем, как двигаться домой. Соображали, как изменить маршрут следующим летом, чтобы закончить на этом же волшебном месте. А если следующим летом, то почему не каждое лето? Почему не закрепить за собой этот участок ручья как наш тайный уголок, как источник свежести и обновления, известный только нам и разве что еще нескольким местным?
Это воспринималось как очищение перед новой судьбоносной, многообещающей главой нашей жизни. По подбородки в воде, которая, пенясь, текла через мраморную чашу, мы стояли на гладком дне на цыпочках, чтобы дышать, а свет играл вокруг, колеблясь, мерцая, отражаясь под водой от изогнутых стенок, а над нами нависали деревья, а еще выше синело небо, и все это окружало нас и струилось сквозь нас… массаж души, бег потока, плеск, журчание, прикосновения пробегающих по телу и лопающихся пузырей. Это было такое настоящее, от которого будущее сладко трепетало.
Чего я не знал, блаженно стоя в пене, – это что я и сам начинаю пениться, хотя пока не чувствую жжение соли.
Я очень скоро его почувствовал. Мы спустились в начале шестого, и на краю лагеря нас встретила Чарити. Она была расстроена нашим долгим отсутствием и близка к бешенству. Отправилась бы нас искать, но не решалась оставить Салли – та вся горела, голова раскалывалась, она стонала от любого стука, от звука шагов, болела шея, спина.
– Она серьезно больна, – сказала Чарити. – Это не просто головная боль. Ей нужен врач.
Должен признаться, я надеялся, что, сердясь на нас, она сгоряча преувеличила. Но, подойдя к Салли, лежавшей на спине на спальном мешке, я увидел, что ее разомкнутые губы обметаны, она хрипло дышала ртом. Она услышала меня, веки дернулись, но, посмотрев на меня, она тут же закрыла глаза. Я не был уверен, что она узнала меня, и когда я положил руку ей на лоб проверить, насколько он горячий, она резко повернула голову и вскрикнула от боли. Потом что-то сказала, но так невнятно, что я не разобрал. Прошел на цыпочках к тому месту, где стояли Сид и Чарити, и мы, охваченные тревогой, посовещались.
За полчаса Сид из недоуздка и двух поводьев смастерил приспособление для верховой езды, сел на Чародея без седла и отправился вниз по ручью в ближайшую деревню, до которой было семь-восемь миль. Чарити, сидя подле Салли, то и дело мочила в ведре воды полотенце и клала его Салли на глаза и лоб. А я собирал вещи: мрачно паковал корзины, скатывал спальные мешки и палатки и складывал все в кучу, чтобы потом, когда получится доставить все к тому месту на дороге, куда подъедет машина, которую вызовет Сид.
Удача, довольство, мир, счастье никогда не были способны долго меня обманывать. Я ожидал худшего и был прав. Вот они вам, мечты человеческие.
II
1
Салли позвала меня изнутри. Я вошел, помог ей одеться, подержал для нее дверь открытой и вынес на веранду ее складной высокий стул. Сесть на него не значит для нее рухнуть, как на обычный стул, и от подлокотников можно оттолкнуться, когда ей захочется встать. Сев на веранде, она стала глубоко дышать – вернее, так глубоко, как она может.