– Какой чудесный запах, какой свежий! Ты просто сидел тут, и все?
– И все.
– По-прежнему грустишь?
– Тебе показалось.
– Нет, что-то на тебя напало. Может быть, просто задумчивость.
– Вот именно. Я согласен на задумчивость.
– Что ж, причина есть. Видел кого-нибудь?
– Ни единого человека.
– Не странновато ли… – начала она, и тут я увидел, что ее взгляд устремился куда-то мне за спину и вниз. Я обернулся – и вот они, Халли и Моу, стоят на тропинке в шортах и лучезарно улыбаются нам.
Это необычная, впечатляющая пара: балтийское начало соединено со средиземноморским. Она высокая, светловолосая и, как ее отец, голубоглазая; он грушевидный еврей с брюшком, смуглый, как Синаххериб. Перед их свадьбой он неделю жил с нами в этом гостевом доме, мы старались удерживать его подальше от невесты, ее семьи и приготовлений, и в итоге мы неплохо его узнали и прониклись к нему симпатией. Поначалу нас беспокоило, как еврей, да еще на десять лет старше, чем эта обожаемая дочь, впишется в новоанглийский матриархат; но мы волновались зря. Матриархат попросту снял челюсть с петель и проглотил его, как глотает всех зятьев.
Салли со своего высокого стула улыбалась им в ответ. По ее лицу, по легкому подрагиванию, выдававшему волнение под наружной безмятежностью, видно было, как она им рада. Они – как наша родня; во всем, кроме биологии, они и правда наша родня.
Друг за другом они взбежали по ступенькам и нагнулись поцеловать Салли. Я видел, как осторожно они ее обнимают, боясь причинить боль. Я видел, как ее рука – та, полусжатая – ответно прильнула сначала к одной, потом к другой склоненной спине, и меня поразило, как никогда не поражало раньше (а почему? почему, спрашивается?), до чего они, эти нежные человеческие жесты, трогательны и привлекательны. Моу крепко пожал мне руку. Халли поцеловала меня. Мы улыбались и улыбались, не могли перестать.
– Вы отдохнули? – спросила Халли. – Мы не хотели приходить слишком рано.
– Вы как раз вовремя, – сказала Салли. – Я очень хорошо поспала в два приема, сначала ночью, а потом после хазри, а Ларри успел прогуляться.
– Обычно он сразу принимался пилить дрова. Едва вы приезжали, мне тут же слышно становилось, как вы с папой пилите и колете, точно два бедных дровосека из сказки. – Она не стала дожидаться ответа. – Как насчет второго завтрака? Не прочь съесть что-нибудь?
– Не беспокойся, – сказал я. – Легкой закуски будет достаточно. По половинке папайи… апельсиновый сок… хлопья с вермонтской малиной… яйца бенедикт, немного ветчины… по какому-нибудь кексику или вафле… ну, и кофе.
Халли рассмеялась, как ее мать.
– Не надейтесь. Девочки позавтракали рано, чтобы поехать с Лайлом в Монтпилиер. Может быть, оставили немного ржаных хлебцев и творога.
– Ничего себе гостеприимство, – сказал я. – Как они поживают, эти жуткие близняшки, которых мы никогда не видели?
– Перекормлены, – сказал Моу. – Неутомимы. Изнурительны. С-с-слава богу, Лайл взял их на себя до пикника.
– Так естественно все это звучит, – радостно промолвила Салли. – Так по-обычному. Я хочу все про вас услышать. Семья в сборе?
– Если бы мы все были в сборе, было бы не по-обычному. Ник был здесь, но ему пришлось вернуться в Эквадор. Барни и Питер прилетают сегодня, Лайл поехал забирать их из аэропорта. Дэвид живет тут с прошлой осени. Соорудил себе на холме подобие юрты и обитает в ней, как монгол. Мама вам наверняка писала.
– Почти вся семья, – заметила Салли. – Значит, совсем скоро уже. Сколько ей остается?
Халли трудно выглядеть мрачной даже в мрачной ситуации. Как ее мать, она создана для улыбок, и сейчас она улыбнулась в ответ – сморщив лицо, осветила его печальным светом.
– Может быть, две недели… А может, одна. Она держится за счет силы воли, но она совсем слаба, страшно исхудала, почти ничего не ест, по многу часов отдыхает. Но вы же ее знаете. Она сама решит, когда ей будет пора. Начнем с того, что сегодня день ее рождения…
– Боже мой! И правда! Как это я… Вот почему пикник. Господи, я должна была помнить!
– О подарках не беспокойтесь, – сказала Халли. – Подарок – вы сами. Это тоже было у нее на уме, будьте уверены. Она лежит там на кушетке с блокнотом и планирует все, как крестный отец из мафии. Она не уйдет, пока не приведет все в порядок. Пересмотрела все свои бумаги и большую часть сожгла. Отдала каждому из нас альбом, который вела с нашего рождения. Вот когда я заплакала. О ней думаешь: вот женщина, которая любит командовать, у которой в руках все нити, которая всем и каждому говорит, как им надо поступать; а потом открываешь этот материнский альбом и видишь, как она все за тобой примечала, любила тебя, приглядывалась к тебе, питала надежды на твой счет, предсказывала, какой ты можешь стать.