Дальше история короткая и печальная. В Израиле он мужественно нищенствовап, не смея опуститься до просьб о вспомоществовании. И денно и нощно писал. Взахлёб. Обретя свободу, старался излить на бумагу всё, что бурлило годами в его еврейской душе.
Известно, когда пишешь, денег не зарабатываешь. Только изводишь. На бумагу и чернила. Да на пищу. Самую скудную, чтоб не помереть с голоду до завершения своего труда.
Он был писатель хороший и требовательный к себе. Писал и перечёркивал, снова писал и правил.
Наконец, его первый рассказ – замечательный рассказ, скажу я вам, кто-то по доброте душевной перевёл на иврит, и писателя напечатали в журнале.
Это был праздник для писателя. Первый и последний на долгожданной исторической родине.
Потом наступили чудеса. Оказалось, что журнал гонорар не платит. И вообще в Израиле с этим делом туго. Писательством занимаются после работы для развлечения, а средства на жизнь и пропитание зарабатывают, просиживая штаны в канцеляриях или вкалывая рабочим. А чтоб напечататься, автор должен порой сам заплатить издателю.
Свобода! Нет цензуры, зато нет и гонорара. А заодно и хорошей литературы. После тяжёлого рабочего дня, в промежутке между ужином и сном, шедевры редко кому удавались. Нашему писателю, чтоб довести до блеска своё детище, требовалось сидеть, не разгибаясь. за пискменным столом с утра до ночи. Неделями и месяцами.
Его карта была бита. Мечты создать еврейское национальное искусство, ради чего он отказался от всех благ прежней жизни, лопнули, как мыльный пузырь. Еврейскому государству не понадобились собственные барды. Бардам предложили переквалифицироваться в счетоводы. Он бы снёс этот удар – сказывалась российская закалка. И стал бы со временем мрачным бухгалтером, и жил бы как еврей среди евреев, немножко одичал бы и даже потихоньку стал бы ковырять в носу, как все остальные, и кто знает? – может быть, нашёл бы в этом своё счастье.
Но... Кто-то проявил еврейскую чуткость и заботу, и ему прислали на ещё незнакомом языке иврит официальное письмо, где извещали, что поскольку журнал не может выплатить гонорар, то ему, как новичку в стране, Министерство абсорбции возместит эту сумму в виде безвозмездного пособия, как неимущему. То есть, милостыню предложили. Унизительную для любого нормального человека. Тем более для знаменитости.
Он взревел от обиды и порвал это оскорбительное письмо на клочки. Но машина абсорбции заработала. Последовало новое письмо, затем ещё. В доме – ни гроша. Голод, как известно, не тётка. Жена и дети смотрят на него с мольбой. И он заколебался. Даже стал находить оправдание. Хоть и дают ему деньги как милостыню, но ведь он их честно заработал, написав и опубликовав своё произведение. К чему формальности? Надо смотреть в корень.
Он поехал в Министерство абсорбции. Через пыльный и знойный Иерусалим, в душном переполненном автобусе. За последние двадцать лет он даже забыл, что сушествуют автобусы: во-первых, в Москве у него был свой автомобиль, а во-вторых. такси при его доходах было вполне доступно и писателю, и всем его домочадцам.
Тут его ждал первый удар. Долго и унизительно продержали его в очереди, потом долго и лениво рылись в пухлых папках с бумагами, наконец, вписали жалкую сумму прописью в его удостоверение, а денег не дали, сказав, чтобы ждал их через месяц, не раньше.
Он вернулся пристукнутый.
Через два месяца его вызвали за деньгами. В том же автобусе, потея и шалея от духоты, он добрался до министерства и, высунув, как пёс от жары, язык, дополз до нужного этажа и постучал в указанную в письме дверь.
Денег ему и на сей раз не дали, и даже не извинились за то, что зря побеспокоили немолодого человека. Он ушёл в холодном бешенстве, и прохожие слышали, как он вслух матерился, хотя до того ни разу не был уличён в подобном занятии.
Через месяц его снова вызвали письмом, и меланхоличный пакид снова сказал, что денег нет, и снова не извинился. Наш писатель удалился в состоянии полной прострации, и прохожие слышали, как он тихо скулил, совсем по-щенячьи, не замечая устремлённых на него недоумённых взглядов.
Когда в третий раз пришло письмо с просьбой явиться за деньгами, он наотрез отказался, но жена и дети умолили его сходить в последний раз. И этот раз был действительно последним.
Денег ему, как вы догадываетесь, опять же не дали. И когда он взвился и закричал, почему его гоняют взад и вперёд без толку и даже не находят нужным извиниться, удивлённый пакид вынул палец из носа и философски спросил:
– А вы кто, граф Толстой?
– Да! – закричал писатель. – Я – граф Толстой!
Вырвал из-под бархатной ленточки свой стеклянный глаз и запустил в пакида.