И вырвал всё, что требовал.
Потому что он – профессиональный сирота.
Есть другие профессионалы. Меньшего калибра. И скажу откровенно – они вызывают у меня симпатию.
В последние годы евреи взяли моду устраивать голодные забастовки. В знак протеста. Поводов для этого предостаточно, так что требуется большой штат согласных публично поголодать за наше правое дело. И тогда появились профессиональные голодовщики.
Я знал одного такого. Он приходился то ли дядей, то ли тётей одному узнику Сиона, то есть еврейскому парню, отбывавшему срок в Сибири за сионистские дела.
Этому дяде понравилось кататься по всему миру за казённый счёт, видеть свой не совсем тощий портрет в газетах и при этом парочку деньков поголодать под сочувственные стоны еврейских общин.
Он объявлял голодовку по любому поводу. А потом даже и не интересовался самим поводом. Раз надо – голодаем. И, соответственно, протестуем. А за что или против чего, это начальству виднее.
Он стал профессионалом и, как любой квалифицированный специалист, имел свои производственные секреты. Например, разыскал какие-то тюбики с питательной пастой и втихаря давил их из рукава в рот, делая вид, что выгирает потрескавшиеся губы. И до того наловчился, что на этой питательной смеси обзавёлся солидным брюшком, которого раньше не имел, даже отдыхая в санатории.
Но эти тюбики в рукаве и подвели его, сломали его международную карьеру профессионального голодовщика. Вы думаете, кто-то обнаружил фальшивку или он публично выронил тюбик, и его поймали с поличным? Что вы! На таких пустяках дилетантов ловят. Он же был профессионал. И с большим стажем.
Подвели его тюбики с питательной смесью самым непредвиденным образом. Эта смесь, кроме брюшка, подлила, как говорится, масла в огонь. Пробудила в уже дряхлеющем дяде давно угасшие мужские силы.
Он голодал в Нью-Йорке перед зданием Генеральной Ассамблеи. Не один. А с какой-то еврейской дамочкой, мужу которой советские власти мешкали выдать выездную визу. Он был профессионал, она – дебютантка, новичок. И это испортило всю кашу.
Считается, что от голода человек слабеет, и поэтому нью-йоркские евреи уложили их рядышком на две раскладные кровати, окружив соответствующими плакатами с протестами и гневными призывами.
Днём всё шло как надо. Сверкали блицы корреспондентов, стрекотали камеры телевидения, американские еврейки собирали у прохожих подписи под петицией, дядя, как выученный урок, отвечал за себя и за соседку на вопросы журналистов.
Всё испортила ночь.
Они остались вдвоём на своих раскладушках под звёздным небом Нью-Йорка, в тени небоскрёба Объединённых Наций. Даже полисмены, кончив дежурство, ушли, оставив их голодать наедине.
То ли к ночи опьяняюще запахла резеда на лужайке перед небоскрёбом, то ли речной воздух с Ист-ривер ударил в голову, но в дяде пробудился самец, темпераментный и любвеобильный.
Десятки высосанных втихую тюбиков сделали своё дело. Со сдавленным рыком дядя сгрёб дремавшую от слабости соседку и едва не совершил акт насилия, не окажись рядом полицейского патруля. Два дюжих ирландца с трудом оторвали голодного дядю от голодной жертвы, на которой от юбки остались жалкие клочья, а кофточка вместе с бюстгальтером были потом при обыске обнаружены у дяди за пазухой.
Разразился скандал. Голодную забастовку пришлось свернуть. Только заступничество еврейских организаций спасло профессионального голодовщика от тюрьмы, а возможно, чем чёрт не шутит, и от электрического стула. Как примечание, могу сказать, что мужа этой дамочки советские власти тотчас же отпустили в Израиль, словно испугавшись за её нравственность, если ей придётся ещё раз голодать.
Дядю списали из штата голодающих, и теперь он ведёт нормальный образ жизни, без политики, и даже похудел, вернувшись к прежнему весу.
Чтоб закончить с профессионалами, я расскажу вам об одном славном малом, который присоединялся к каждой голодной забастовке у Стены Плача в Иерусалиме. Абсолютно добровольно, никакими комитетами не приглашаемый. И по любому поводу: то против советских властей, не выпускающих евреев в Израиль, то против израильских властей, проявляющих недостаточное гостеприимство к советским евреям. Всякий раз, пронюхав о готовяшейся голодовке, он появлялся у Стены Плача с одним и тем же плакатом, написанном на трёх языках: иврите, русском и английском. Текст был, примерно, такой: «Буду голодать, пока не добьюсь своего».