И люди уносили из этого дома антикварную мебель красного дерева времён императоров Павла и Александра. Дорогие картины. Фарфор.
У актрисы были две прекрасные шубы из норки и из скунса. По московским понятиям – целое состояние. Я своими глазами видел, как она бросила эти шубы на руки незнакомым еврейкам:
– Носите на здоровье или продайте и кормите свои семьи. В Израиле нет зимы! Мне это там не нужно! И громко смеялась. Искренне и радостно. Клянусь вам, она была счастлива, всё раздав.
Она улетала налегке, как говорится, с пустыми руками, Один чемоданчик – весь багаж.
Я пришёл в аэропорт, и у меня в глазах стояли слёзы. От восторга, что люди могут так поступать, и от нехороших предчувствий за их будущее.
В Шереметьевском аэропорту такие тогда разыгрывались сцены, что, как выразился один писатель, древнегреческие трагедии по сравнению с ними – детский лепет. Помню, уезжала женщина с сыном-подростком. Тоже без багажа. Они везли урну с прахом покойного мужа, который долго ждал и не дождался визы и умер за несколько недель до их отъезда. Сотни евреев, знакомых и чужих, провожали эту семью: женщину, мальчика и урну. Урну упаковали в картонную коробку из-под пылесоса «Вихрь» и перевязали верёвками.
Посадку на самолёт провожаюшим можно видеть с галереи аэропорта. Дальше не пускают. Дальше – пограничники в зелёных фуражках. Дальше – заграница.
Большая толпа заполнила галереи. И вот из автобуса к трапу самолёта, следующего рейсом на Вену, вышла эта женщина с коробкой и мальчик. За ними шагал международный пассажир, известный всему миру виолончелист Мстислав Ростропович. Должно быть, летел он на очередные гастроли в Вену. Какой то холуй бережно, двумя руками, нёс его драгоценную виолончель в футляре.
Больше пассажиров не было. Тогда ещё только-только начинали выпускать евреев.
Женшина несла картонную коробку от пылесоса, холуй Ростроповича – его виолончель. Ростропович и мальчик шли сзади.
И вдруг – все галереи огромного аэропорта взорвались от аплодисментов, криков и рыданий. Сотни людней махали руками, платками, шапками.
Избалованный славой Ростропович, естественно, принял это на свой счёт и, остановившись, поднял обе руки вверх, отвечая на приветствия.
Галереи негодуюше взревели, засвистели. Ростропович растерянно стал оглядываться и увидел женщину с коробкой. Она подняла руку и помахала галереям, и оттуда последовал ликующий крик. Провожали её. Ростроповича, всемирно известного виолончелиста, никто и не заметил. Сбитый с толку энаменитый музыкант смотрел на маленькую женщину с картонной коробкой и силился понять, чем же она знаменита и откуда у неё такие толпы горячих поклонников.
Разве объяснишь ему или кому-нибудь другому, кто не побывал в нашей шкуре? Этой женшине не нужно было быть знаменитой. Достаточно было того, что она еврейка и получила визу в Израиль. А толпы провожающих – те же евреи, ещё без виз, но радующиеся её удаче, как будто она родной человек, член семьи.
Я почти каждый день торчал в аэропорту, провожая счастливцев. Как будто это могло приблизить день моего отъезда. Я примелькался всем агентам КГБ в штатском и в форме. Я плевал на всё и чувствовал такой же подъём духа, как в войну, когда наш воинский эшелон приближался к фронту.
Я дождался тех дней, когда полные, до отказа набитые евреями самолёты уходили в Вену. И ещё не хватало мест.
Было трагично. И было смешно.
Одна еврейская семья с Кавказа побила все рекорды. Это была очень большая семья. И вся семья с визами на руках отказалась сесть в самолёт. Почему? Вы, конечно, подумали, что, возможно, им предстояло впервые лететь, этим людям с Кавказских гор, они боялись подняться в воздух. Не угадали. Семья насчитывала с прабабушками и правнуками сто восемнадцать человек, а рейсовый самолёт на Вену вмещал чуть больше половины. Но семья категорически отказалась разделиться и два дня просидела в аэропорту, пока на эту линию не поставили другой самолёт, вместивший всех сразу.
Я многое видел. И кое-что там, в аэропорту, подмешало первую ложку деггя в бочку мёду. Я увидел, что еврей еврею рознь. Я увидел, что, кроме идеалистов и красивых людей, есть очень много, даже слишком много, простых смертных, восторга не вызывающих. А наоборот. В этих случаях я начинал понимать, за что нашего брата не очень жалуют.
И порой мне хотелось послать всё к чёрту и не ехать ни в какой Израиль. Потому что там эти люди будут на коне и над такими, как я, будут смеяться, как над белыми воронами. Мои предчувствия не обманули меня.