А теперь я добавлю. От себя. Колю Мухина, моего соседа по Москве, помните? Так Коля напьётся свинья-свиньёй, лыка не вяжет, на карачках домой добирается.
Кого ни встретит, обязательно спросит:
– Ты меня уважаешь?
Коле Мухину даже в этом состоянии нет покоя: вдруг да кто-нибудь его не уважает.
В Америке пьяных не меньше. А вот колин вопрос никто не задаёт. А на хрена? Уважение – это не деньги. Плюй мне в харю, мочись на темячко, только плати, как следует.
Вот этого наш человек из России никак не понимает. И никогда не поймёт. Оттого ему вдруг так тошно становится в этой богатой Америке, что впору выть на луну.
Если увидишь её за небоскрёбами.
Я бы очень хотел, чтобы вы мне задали один вопрос. Спросите меня, пожалуйста: как Вы, господин Рубинчик, или товарищ Рубинчик, это уж что вам больше нравится, отличаете человека от зверя? И я вам отвечу без всяких выкрутасов, коротко и ясно: по отношению этого сушества к своим родителям, то есть к тем, кто произвёл его на свет божий. По этому признаку я вам сразу скажу – человек это или зверь.
Больше того, по этому признаку я вам определю с точностью аптекарских весов, чего стоит та или иная нация, та или иная страна. И не буду вам пудрить мозги всякой статистикой, загрязнением окружающей среды, количеством автомобилей и телевизоров на душу населения. Скажите мне, как вы относитесь к своей престарелой маме, и я скажу вам, кто вы – животное, скотина или человек.
Итальянцы – люди. Там матери – почёт и уважение. O, mamma mia! Так, кажется, поют в Неаполе. Грузины у нас на Кавказе – ещё больше люди. У них мама – Бог. Ну, уж о евреях нечего и говорить. Они в этом смысле – сверхчеловеки. Потому что в настоящей еврейской семье мама – Бог, царь и воинский начальник.
«Мама, нет на свете тебя милей!» – как поётся в известной советской песне, авторы которой, – и композитор, и поэт – евреи, почему и песню эту можно по праву считать еврейской.
Но так может петь только русский еврей в Советском Союзе. Американский еврей так петь не может. Потому что в его сердце уже давно нет этого чувства к своей матери. Американский еврей отличается от русского, как молочный порошок от парного молока. Всё, казалось бы, то же, да не то... Чувства нет. Один рассудок остался. Что полезно, а что бесполезно. Что выгодно, а что невыгодно.
Старенькая мама – это бесполезно, это никому не, нужно. Так туда её, старую, подальше с глаз, в дом престарелых.
В оправдание американских евреев я могу сказать только одно: это не еврейское качество, а американское. Еврей ты или не еврей, но если родился под звезднополосатым флагом – отношение к родителям одинаковое: с глаз долой, из сердца – вон.
Не помню, вычитал я это в книге или видел в научно-популярном кино. у каких-то диких не цивилизованных племён был такой обычай: своих стариков, когда те становились немощными, племя, снимаясь со стоянки, чтоб кочевать дальше, оставляло на произвол судьбы, и их в конечном итоге пожирали хищные звери. У других племён этот вопрос решался ещё проще – своих стариков они сами съедали, таким образом убивая сразу двух зайцев: и продовольственную проблему решали, и любимых родителей на склоне лет избавляли от одиночества и старческих недугов, давая им завершить свой жизненный путь в узком семейном кругу на крепких зубах благодарных потомков.
В Америке – богатейшей стране, где евреи далеко не самая бедная часть населения, у каждой семьи по два-три автомобиля, у большинства – собственные дома, и комнат в этих домах столько, что в Москве бы там поселили семей пять не меньше. Так в этой самой Америке родители, престарелые люди, – отрезанный ломоть, от них избавляются под любым предлогом без всякого зазрения совести.
У вас есть папа и мама, или одна овдовевшая мама, или один вдовый отец, в вашем собственном доме пятнадцать комнат в три этажа, зарабатываете сто тысяч долларов в год, а родителей, если вы американец, вы не оставите доживать возле себя, согревая последние их годы сыновьей лаской. Вы их спровадите в дом для престарелых. В комфортабельный дом, стоящий уйму денег. Не остановитесь перед расходами, но сбудете родителей в чужие руки. И они будут там сидеть в стерильных комнатках, и негритянки в белых униформах будут катать их в сверкающих никелем креслах-каталках по длинным, как в тюрьме, коридорам, и кормить их будут в богато убранной столовой, и каждое утро они будут недосчитываться за столами своих соседей – отдали Богу душу ещё до завтрака.
Старики живут в этих домах без семейной ласки и внимания, хорошо оплаченные кандидаты в покойники, и все их мысли невольно гуляют вокруг одной и той же темы: кто следующий в этом доме отправится в мир иной. Они живут среди дряхлости и тлена, и страшней такой пытки не придумать даже людоедам.