Десять минут шла сосредоточенная драка, треск стульев перемешивался с непрекращающимся матом, попутно крушилась вся деревянная тара, скакавшая по полу.
В мгновение все внутри Митина напряглось, нервы его затрепетали. Внезапно краснорожий громила схватил стол и послал в сторону стоявшей у стены официантки. Невообразимый шум перекрыл громовой голос Каратаева: «А ну, осади назад! А ну, я говорю…» Резким ударом ладони он отбросил парня с металлической челюстью, но тот, высвободившись, схватил с ближнего стола бутылку и пустил ее в голову Каратаева. В сантиметре от головы бутылка пролетела мимо, и Митин, выйдя из столбняка, бросился на помощь Каратаеву.
Очнулся он уже в аптеке на лавке. Возле него стояла девица в халате, пахло нашатырем, сильно тошнило, его ноги поддерживал Каратаев, голову — Окладников. Митина привели в чувство, потом еще что-то давали пить, смазывали; минут через двадцать собственным ходом они добрались до какой-то квартиры, устроили его ночевать.
На другое утро, пошатываясь, он двинулся на почту. В Семирецке, по московской договоренности, его ждала корреспонденция. Обширная — и от своих, и от ребят.
Днем заявился Каратаев с каким-то отваром из хвои и листьев, от которого, по его словам, «голова враз на место становится». Митин выпил полстакана, и они пошли разыскивать Окладникова. Каратаев не видел его со вчерашнего вечера.
День был ослепительно яркий, как будто все в этом мире с его цветением, немыслимой остротой запахов, влекущим ветерком чуть подступающей осени совместилось, чтобы Митин сполна почувствовал вкус возвращения к жизни. Когда он увидел золотой Семирецк, раскинувшийся на холмах, его крутые улочки, вымощенные булыжником, — у него дух перехватило. Так и застрял бы в этом зеленотенистом городе, где деревья, словно естественный тент, не дают проникнуть испепеляющим лучам солнца.
Они шли с Каратаевым сквозь строй развесистых великанов, закрывавших мохнатыми зелено-желтыми лапами двухэтажные домишки. Митин все вдыхал, вдыхал пряный воздух семирецкой осени и думал, как он расскажет ребятам о замечательном парне Каратаеве и о том, как все они в конфликтной ситуации выдержали проверку на дружбу и бесстрашие по всем психологическим тестам.
— А как те? — спросил Митин.
— Того, с металлом вместо зубов, забрали. Ты вот, Митин, до Москвы только доберешься, в аккурат тебе обратно лететь, — он хитро ухмыльнулся, — повестку получишь. Ты тоже вроде потерпевшего, значит, надо в суд являться. — Он цепко посмотрел на Митина.
— Значит увидимся! — вскинулся Митин.
— Говорят, он золотодобытчик классный, высокие цифры дает и грехов за ним доселе не водилось, — заметил Каратаев. — Так что, может, и условным отделается.
— Так-то так, да не совсем так. — У Митина голова покруживалась, не до пререканий было.
Окладникова они застали в кровати в плохоньком гостиничном номере, на полу стояло несколько бутылок пива.
— Их величества прибыли! — сказал Юрка, сразу же повернувшись к ним от стенки и надменно подняв брови. — Какие новости? Может, ты, Митин, получил из газеты денежный переводик? А то я поиздержался в дороге, как говаривал друг Хлестаков в «Ревизоре». — Он повернул голову к Митину.
— Зачем тебе? — Митин вглядывался в изменившуюся физиономию их попутчика. — Ты же всем обеспечен, — он показал на пиво.
— Спектакль окончен, господа, — вздохнул Юрка. — Не угодно ли подумать насчет угощения? — Он попробовал приподняться, но завалился обратно. На лбу выступили бисеринки пота. — Артист горд, его место в буфете…
Митин не верил глазам.
— Дали б они мне царя Федора или Тартюфа, — сказал Юрка, теребя грязный, замусоленный воротничок, — тогда б я взмыл. — Окладников неожиданно сел, занеся одну ногу на спинку кровати, другую пытаясь пристроить там же, но она сползала. — Падла, — выругал он ногу, — ей не нравится, видите ли! Ну пусть не царя Федора, так Федю Протасова сыграть бы!