Лицо пылало, она подумала спокойно — все от нее устали. И Лихачев тоже. Кто-то постучал, ее вызывали к телефону. Она медленно спустилась, звонивший не дождался, в трубке звучали частые гудки. В гримерную она возвращалась с мыслью, что ее срывы, неуравновешенность стали обременительными для всех. И Митину тоже уже надоело. Она вспомнила свой последний фортель и подумала, что никогда он не приспособится к перепадам ее настроения, самоедству, ночным приходам, репетициям, ко всему, от чего зависит каждый ее день. А значит, ничего у них не получится. Вспомнив все это, она заревела, как давно не ревела.
В тот раз разговор начался с его дочери Любы. Катя не однажды видела Любку, но знакома с ней не была. Конечно, это не случайно, Катя давно уже отмечала пропуски в рассказах Митина о себе, он часто не появлялся, когда обещал, или убегал, внезапно что-то вспомнив. После исчезновения с премьеры он признался — дочь тяжело больна, предстоит операция.
— Что с ней? — спросила Катя в панике.
Он объяснил, что неполадки с сердцем, долго не могли поставить точный диагноз. Теперь предстоит операция.
— Где будут оперировать? — спросила она.
Он ответил коротко, формально и сразу же переключился на эксперимент, который не удался, стал длинно рассказывать о какой-то заявке на изобретение. Он нес околесицу, лишь бы улизнуть от расспросов.
— Если у тебя так напряженно сейчас, — предложила она, — поручи что-нибудь мне. Я могла бы ездить к Любе раза два в неделю.
— Ты? — удивился он. — Еще не хватало!
— А что, не гожусь?
— Годишься, — бодро заторопился он. — Но ты сама перегружена, у тебя и без нас всего хватает.
Ее больно задело это «нас», мгновенно отделившее его с дочерью от нее, но Катя сдержалась.
— Тебе бы с ролью вырулить, — бросил он, уже застегиваясь.
Она что-то резко возразила.
— Это ж нерентабельно. Там Люся, Старуха тоже. Они будут навещать. — Он все еще переминался у двери с ноги на ногу.
— Старухе за восемьдесят, — уже едва сдерживаясь, процедила Катя, взорвавшись этим канцелярским «нерентабельно». — Смерть племянницы ее вовсе подкосила. Тебе надо отвязаться от меня — не ищи предлога. В сущности, кто я тебе? Живешь, когда хочешь, уходишь, когда надоело. — Катины губы мстительно кривились, голос прерывался.
Митин пережидал. Он хорошо знал это внезапно вспыхивающее язвительное юродство на грани истерики, которое сменится глухим беспробудным отчуждением.
— Катя, — сказал он, глядя ей прямо в глаза, — у нас обоих тяжелая полоса. Надо справиться с этим. Попробуем помочь друг другу.
— Я тебе и предлагаю помощь.
— Спасибо. Но бывают ситуации, которые мы не можем решать вместе. Я не пытаюсь за тебя найти ключ к характеру Масловой. Это можешь только ты со своим дарованием…
— А я не могу заниматься тобой? — подхватила она. — Как только речь заходит о твоих поездках или о «чайниках», изобретающих вечный двигатель, или о дочери, ты убегаешь от разговора. Но что тогда мы можем делать вместе?
— Кое-что… — попробовал отшутиться он. — И еще многое другое.
— Ничего мы не можем, — с тоской сказала она.
— Катюша, ну Катюша, — попытался он унять скандал, — для чего тебе вникать в этот кошмар с Любкой?
— Эх! — Она слабо улыбнулась. — Я уже не понимаю, что можно, что нельзя, я потеряла всякие ориентиры и общаюсь с тобой по какой-то ребусной схеме. А мне нужна твоя истинная жизнь ничего больше.
— Да не так это! — уныло промямлил Митин. — Когда встает выбор между театром и мной, ты все равно выбираешь театр. И права. Такая у тебя профессия, такая судьба.
— Значит, театр, по-твоему, исключает естественные привязанности?
— Исключает, — согласился Митин. Он начал закладывать ей прядь волос за ухо одним и тем же однообразным неловким движением.
— Скажи, — быстро спросила она, высвобождаясь, — по-твоему, что-то мешает мне быть нормальной женщиной?
Митин поморщился.
— Отложим. Прошу тебя. — Серые помятые щеки пошли желваками, подбородок упрямо напрягся.
— Как знаешь! — закричала она запальчиво. — Больше я тоже ни с чем к тебе не обращусь! Я тоже буду чужая.
Он вернулся, сел на край тахты.
— Катька, — сказал он, — ты без меня пропадешь! Не будет ни актрисы, ничегошеньки вообще. Если тебе тошно, ты не успокоишься, пока другому не станет еще тошнее. Наверно, вампирство — главная составная твоего таланта, — он сжал голову руками, — ты поглощаешь энергию и нервы других, чтобы насытить ими Катюшу, Ирину, Веру. И без этого не можешь.