За стеной гости Старухи кого-то разыгрывали, заставляли искать спрятанное, их с Катей уже ничто не касалось, они долго раскуривали друг у друга одну и ту же сигарету, потом доставали из пачки новую, она дотрагивалась до его руки, волос, дыхание касалось его губ. Потом они исчезли, ничего не сказав Старухе, почти силой он тащил Катю по переулкам, скверам и все говорил, говорил, как будто рухнула перемычка, сдерживавшая могучую реку. Глубокой ночью они подошли к его дому, она вроде бы не хотела этого, но не противилась, что-то в ней было безразличное к себе, нецепкое, и она осталась.
Утром наступило отрезвление. Митину не хотелось вспоминать о бегстве со Старухиного приема, о своей глупой тираде на научные темы, кощунственно нестерпимым казалось пробуждение их обоих в комнате Ламары, на том же месте, где она угасала и страдала столько дней. Митину хотелось перечеркнуть эту встречу, немедленно выпроводить Цыганкову, утром Катя увиделась непривлекательной, костлявой, от нее несло табаком. Томясь, он накинул халат, двинулся на кухню варить кофе.
— Покрепче, — сказала она вдогонку, жадно затягиваясь.
Он кивнул, с иронией отметив про себя, что о первой своей привычке она ему уже заявила.
Молча пили кофе, она — с наслаждением, небольшими глотками, после которых прерывисто курила, он — залпом, с отвращением.
— У меня такое чувство, — протянула она задумчиво, — что отсюда очень давно ушла женщина. И все же вокруг все сделано ею, а ее нет. Странное какое-то чувство. Она оставила тебя?
— Она умерла.
— А… Тогда понятно. — Катя затушила окурок. — Что ж ты, совсем один? Все это время?
— Нет, — сделал он усилие. — У меня дочь. Она в Москве.
— Сколько ей?
— Семнадцать.
— Прости. — Она помолчала. — Тебе, должно быть, очень мерзко от всего этого…
— Ничего, — не слишком вежливо отреагировал он, с удивлением отметив ее проницательность и нежелание обольщаться. Впоследствии еще не раз он поражался этой ее способности глядеть на жизнь в беспощадном свете правды, обнажая ее глубоко скрытый смысл. Она всегда говорила то, что есть на самом деле. Ни больше, ни меньше. И, в отличие от него, не врала, даже во спасение.
— Ты очень торопишься? — спросила она. — Не люблю спешить, когда к этому нет чрезвычайных причин. Выпьем еще по чашке, и я, пожалуй, двинусь. Меня ведь давно ждут.
— Кто у тебя дома? — спросил он из вежливости.
— Муж, — она дала ему переварить сказанное. — Ты хотел принести еще! — Она протянула чашку.
— Да, конечно, с удовольствием. — Теперь, когда он осознал, что она не станет за него цепляться, напротив, их свидание чему-то мешает, ему вдруг захотелось спросить, увидятся ли они еще.
— Пожалуй, нам не стоит встречаться, — сказала она, опять словно отвечая на его мысли. — Мы не принесем друг другу счастья. — Она допила остаток кофе и протянула ему чашку. — А мне бы хотелось, чтобы ты был счастлив.
— Ты же знаешь, что мы встретимся, — проговорил он. — Разве тебе было плохо?
Она дернула худым плечом, усмехнулась.
— Честно? Мне — отвратительно. Главным образом потому, что ты нервничаешь. Хотя к этому, поверь, нет никаких оснований.
— Ты чертовски наблюдательна, — не выдержал он и улыбнулся, — с тобой будет трудновато. — Он наклонился, впервые за утро целуя ее. — Когда притащу кофе, — он обернулся, — скажешь, что ты еще во мне отметила?
— Много чего, иди.
— Так какие ты еще сделала выводы? — вернулся он, подумав, что и ему не дано устоять перед искушением поговорить о самом себе.
— Многие, — уклонилась Катя.