И вот… вот она!
О Господи, что за громадина! Гигантская самка скорпиона, но не opisthophthalmus, что я сразу же понял, а другой вид крупного африканского обитателя нор. А на её спине (слишком невероятно, чтобы быть правдой) кишели один, два, три, четыре, пять… всего четырнадцать малышей. Мать была не меньше шести дюймов! Дети размером с маленькие револьверные пули. Она уже увидела меня — первого человека в своей жизни, и её клешни были широко раскрыты, хвост закручен высоко над спиной в виде вопросительного знака, готовый ударить. Я взял сачок, быстро просунул под неё и вычерпнул из песка. Она бешено дёргалась, извивалась и била кончиком хвоста во все стороны. Я увидел каплю, скатившуюся через ячейку сачка на песок. Я очень быстро перенёс скорпиониху вместе с потомством в морилку и закрыл крышку. Затем достал из машины эфир и закапывал его через металлическую сетку в крышке, пока дно морилки не пропиталось им.
Как великолепно она будет выглядеть в моей коллекции. Конечно, малыши отвалятся, как только погибнут, но я их приклею приблизительно на те места, где они были, и стану гордым обладателем гигантской самки пандинуса с четырнадцатью детёнышами на спине. Я был просто счастлив. Я взял морилку (я чувствовал, как скорпиониха яростно бьётся внутри) и положил её в багажник вместе с сачком и лопаткой. Потом вернулся в машину, закурил сигарету и двинулся дальше.
Чем лучше у меня настроение, тем медленней еду. Теперь я ехал очень медленно, и мне понадобился почти час, чтобы доехать до Бир-Ровд-Салима, заправочной станции на полпути до Иерусалима. Это было крайне малопривлекательное место. Слева одинокая бензоколонка и деревянная лачуга, справа ещё три лачуги размером с печку для обжига горшков. Всё остальное пустыня. И ни одной души в пределах видимости. Часы показывали без двадцати два, температура в машине была 106 градусов по Фаренгейту.
Из-за этой ерунды — кипячения воды перед отъездом из Исмаилии — я совершенно забыл заправиться бензином, и счётчик показывал даже меньше двух галлонов. Совсем в обрез. Я подъехал к бензоколонке и стал ждать. Никто не появился. Я посигналил, и четыре хорошо настроенных гудка моей «лагонды» огласили пустыню удивительной «Son gia mille е tre». Никто не появился. Я снова посигналил.
Son gia mille е tre пропели гудки. Фраза Моцарта звучала великолепно в этом антураже. Но так никто и не появился. Обитателям Бир-Ровд-Салима, видимо, было наплевать на моего друга Дон Жуана и тысячу и трёх женщин, которых он лишил цветка невинности в Испании.
Наконец, после того как я просигналил не менее шести раз, дверь лачуги за бензоколонкой отворилась, и на пороге, обеими руками застёгивая пуговицы, появился невысокого роста мужчина. Он довольно долго возился с этим и, пока не кончил, даже не взглянул на «лагонду». Я смотрел на него через открытое окно. Наконец он сделал шаг в моём направлении, но очень медленно… Затем второй…
Бог мой, тут же подумал я. Его одолели спирохеты!
Он ступал замедленно, неуклюжей походкой человека с расслабленными конечностями и локомоторной атаксией. Делая шаг, он высоко поднимал ногу, затем с силой опускал её на землю, словно давил опасное насекомое.
Я подумал: лучше всего завести мотор и убраться отсюда ко всем чертям, прежде чем он добредёт до меня. Но я знал, что это невозможно. Мне необходим бензин. Я сидел в машине, глядя, как это жуткое существо с трудом передвигается по песку. Должно быть, он уже много лет страдает этой отвратительной болезнью, иначе она не развилась бы в атаксию. В профессиональных кругах она называется tabes dorsalis и с точки зрения её патологии означает, что жертва страдает от перерождения позвоночника. Но, о мои друзья и недруги, эта болезнь и того хуже — это медленное и безжалостное поглощение нервных волокон сифилитическими токсинами.
Тем временем человек — я назову его арабом — подошёл к дверце машины с той стороны, где я сидел, и заглянул в окно. Я отпрянул, моля Бога о том, чтобы он не приближался больше ни на дюйм. Без сомнения, это был едва ли не самый отвратительный из всех человеческих экземпляров, что мне доводилось видеть. Его лицо было изрыто и изъедено, словно у старинной деревянной скульптуры, после того как в ней побывал червь, и его вид навёл меня на размышления о том, сколько ещё других болезней помимо сифилиса терзают этого человека.
— Салям, — пробубнил он, еле шевеля губами.
— Заполни бак, — сказал я ему.
Он не двинулся с места и с большим интересом разглядывал салон моей «лагонды». От него исходил отвратительный гнилостный запах.
— Пошевеливайся, — сказал я резко. — Мне нужен бензин.