И тюремщик выслушал его, как выслушивают врача. И вечером капусту мне отвалили явно обеденным черпаком. А ломоть хлеба на следующее утро был какой-то непривычной толщины. И когда команды вышли на работу, меня снова взяли. Однако не с группой пана Домбровского; на этот раз в нашей группе были скотоложец и мой друг Эугениуш.
Правда, Эугениуш, видимо, не желал меня узнавать, но такие желания я всегда уважал. Мне это потому еще не доставляло трудностей, что и в этот день продолжал действовать приказ, строго изолирующий меня от остальных.
Нас было тридцать человек, и нас могли построить в колонну из десяти рядов по три, а построили девять рядов из трех поляков, один ряд из двух поляков и один ряд из меня; сбоку шагали два конвоира, третий шел рядом со мной и всем своим видом давал понять, какую он чувствует ответственность за меня.
Поначалу я считал, что мы опять идем к угольной горе, но мы миновали ее и подошли к внутренним воротам, ведущим в передний двор.
Я уверен, что усатый солдат узнал меня, но это обстоятельство не слишком его взволновало; он ощупал мои карманы, как и карманы всех остальных, и ни у кого ничего не нашел. Он не спускал с нас глаз, пока конвоиры получали в окошечке свое оружие, а я успел внимательнее осмотреть двор, чем в первый раз.
На этот раз я не стоял лицом к стене. На этот раз я был не один, при всей изоляции я все-таки был частью колонны. На этот раз я стоял спиной к стене, на этот раз я выходил со двора, а не входил во двор. На этот раз я был одним из тридцати, которых поделили между собой три конвоира, хотя один из троих изо всех сил фиксировал свое нераздельное внимание на мне. На этот раз меня не окружал вооруженный пятиконечник, стало быть, я и в другом смысле потерял свою значимость. На этот раз я не только увидел куда больше, чем просто стену, я знал, что́ было за этой стеной.
Я не знал только, почему я должен быть за ними, но что́ за ними, я теперь знал.
Когда осенью я стоял на этом дворе, раны мои кровоточили, меня силой оторвали от тех, с кем меня связывала общая судьба. Теперь у меня остались лишь рубцы, а они ныли не так уж часто. Я, как ни странно, очутился среди людей, о которых знал когда-то весьма и весьма мало, и среди таких, которых хоть и мало, но все-таки узнал.
Прочную основу жизнь моя имела где-то в дальней дали, и, когда мое настоящее представлялось мне слишком зыбким, я стремительно перелетал назад, на ту планету, где стояли невысокие теплые дома, жили шумные неосторожные люди, молодые и пожилые женщины и еще девчонки. Где жила в кухне мать. Где были дети. И собаки.
Там, на той звезде, каждый ел понемногу. У каждого был свой ключ, которым он редко пользовался. Там известны были водопроводные краны. А деревянные башмаки одевали, только отправляясь в хлев. Там у тебя был сад. А когда ты ложился спать, то раздевался. Биографию свою ты писал там, может, раз десять за всю жизнь.
А главное, главное, там ты был в своей биографии уверен. И там тебя никогда, никогда, никогда не сочли бы убийцей. Никогда.
Здесь же тебе привязали к большому пальцу ноги бирку, на которой значилось: убийца. И здесь тебя называли убийцей и, даже уставая, настаивали на этом. Кто-то подменил мне мою звезду.
Но сейчас я стоял на дворе чужой звезды, и где эта звезда начиналась, там она и кончится.
Откуда мне знать, не ждет ли меня здесь счастье, не выйду ли я сейчас отсюда? Может же случиться, что дверца в воротах, ведущих на улицу, распахнется, передо мной распахнется, и точно так, как все прочие люди, что снуют перед воротами, рассеиваясь по улицам, коль скоро то улицы их родного города, так и конвойный со мной, нет, я и конвойный пойдем не спеша и тихонько насвистывая, по широкой улице, будем болтать о всякой всячине — может, о жратве, может, вспомним недавнюю историю — и, держась как друзья-единомышленники, не дадим никому повода бросить в одного из нас камень или, того хуже, забросать его камнями.
Ладно, придется в ближайших к товарной станции Прага улочках поспрошать, куда делись остальные, но след их, конечно же, найдется.
Правда, их было около трехсот, поэтому их труднее вспомнить, чем одного-единственного парня, который ушел в сопровождении четырех конвойных и начальника, но мы наладим контакт с ребятишками. Ребятишки всегда знают, куда отправляются люди под конвоем. Уж я найду дорогу назад, в места, где был в плену.