— Я трах-тарарахнул его, что ж, бах, и точка. Сидит теперь на облачке где-то правее Волхова, — рассказывал мне сосед в бытность мою в лазарете на правом берегу Вислы.
Может, врачиха, что нас лечила, была с берегов Волхова, не знаю. Не много мне о ней известно. Э, нет, она же из Баку, это я знаю. Знаю еще, что она хорошо разбиралась в трудах профессора истории Нибура и в гнилом мясе на моих ногах, и еще знаю, что была она в звании капитана и умела слово «немец» произнести на сотню разных ладов и что она была еврейка. Но даже имени ее я не знаю.
Как ты считаешь, Марк Нибур, как думаешь: возможно ли, что ее звали доктор Серп, или фрау доктор Серп? Местожительство Волхов, улица Облаков, 34. Wielkanoc, 34, Пасха, 34. Фрау доктор Серп, вылечившая Марку Нибуру ноги на пасху 1945 года.
Который на пасху в 1946 году сносил стену в Варшаве и при этом в уголке между одной стеной и другой стеной нашел крышку от ящичка с грифелями.
Который по сути — да, можешь корчиться, можешь извиваться, хоть содрогнись, хоть отбивайся, — но по сути ничуть не лучше своего соседа с правого берега Вислы.
Которого стена дома занимает только как предмет сноса, а во сне — как место находок драгоценностей и консервов.
Которому понадобилась целая вечность, а также полусгнившая крышка и услуги острожника-афериста, чтобы наконец-то у него хоть одна мысль шевельнулась в голове: а не жили ли здесь, в этом доме, люди?
И какова судьба этих людей?
Ничего не поделаешь, не стану отрицать: до сих пор меня волновал почти исключительно вопрос, что же постигло Марка Нибура и что же еще в будущем его постигнет.
Я настаиваю: у меня были причины думать только о себе, — но считаю, что продолжай я и дальше так думать, то нанес бы себе немалый ущерб. И еще настаиваю на одном: уже не раз во мне что-то вспыхивало, и из вспышек этих вот-вот готов был родиться вопрос, готово было родиться сомнение, верно ли я поступаю, стеная и плача только о своей судьбе. Я помню, что робко попытался усомниться, но помню также, что незамедлительно гнал от себя эти мысли, если они подрывали мое убеждение, что большей несправедливости, чем я, не испытал ни один человек.
Так, Марк Нибур, а теперь давай-ка, отбрось свое малодушие: здесь некогда стоял дом, в нем жила Ядвига Серп. У нее была бабушка, фамилия ее тоже была Серп, а звали ее… Ах, так она не… Да, она именно… У бабушек тоже есть имена, чаще всего трогательные или курьезные, и к тому же вовсе позабытые, но и они многое говорят о человеке. Бабушек Марка Нибура звали Августа и Фридерика, эти имена вписывают их в определенную эпоху, поэтому, чтобы бабушка Ядвиги, та, что с ящичком, обрела приметы времени и личности, у нее должно быть имя.
Мы назовем ее Тереза или Эльжбета. Может быть, лучше даже Эльжбета; ведь семья, в которой дочерей называют именем первой польской королевы, скорее всего, не слишком-то хорошо относилась к Марии Терезии и первому разделу Польши.
Кто сказал, господин Эугениуш, что меня не обучили истории вашей страны? Раздел Польши, вот же я знаю. Не три ли их было и не включает ли это число тот раздел, к которому мы причастны? Во всяком случае, делить вас делили часто, и в первый раз возглавляла это дело Мария Терезия. Столько-то мне известно, и меня еще учили, что она весьма сурово относилась к иноверцам, и, как я понимаю, это ей, с одной стороны, следует простить, а с другой — поставить в вину. Ведь Мария Терезия была католичкой, нас, протестантов, она терпеть не могла, и евреев, понятно, тоже. Что самым неожиданным образом объединяет нас с евреями; только этого еще не хватало.
Но ведь Ядвига Серп не…
Нет, об этом сейчас не будем говорить. Я хочу представить себе девчонку с грифельным ящиком: иноверие пока забудем, а то я ничего себе не представлю.
Но почему же, что общего между грифельными ящичками и делами веры?
Ничего, как есть ничего, но вы же должны видеть, как я стараюсь вызвать к жизни Ядвигу Серп — ведь получилось, что я слишком удобно расселся на этих стенах, все целые уголки заполнил своей особой, а вот теперь, когда я хочу все изменить, когда я как раз напрягаюсь, чтобы представить себе людей, живших здесь, в этих квартирах, с бабушками и грифельными ящичками, так неужели мне еще заниматься делами веры, делами веры и всякими другими делами.