К этой игре, пожалуй, подходил ее плохой конец, но, может, он все-таки был неплохой и сулил спасение.
Игра: одним взглядом она уведомила своих товарок, и они уже знали, что снова начинается цирк, только я не понимал, где нахожусь — в ложе или на манеже. Во всяком случае, женщины в очереди были публикой, а номер у стены — гвоздем программы.
Самым что ни на есть гвоздем, говорю это с полной ответственностью.
Она все время смотрела на меня, и я было подумал, что это обычное состязание — кто дольше выдержит взгляд, — и сперва даже не отвечал ей. У нее не одни только глаза хороши, думал я, есть и еще на что посмотреть, и раз она так нахальничает, буду и я нахалом.
После эксцентрического варьете я был уже не так робок.
Игра: она смотрела на меня, почти не двигаясь, только иногда шевелила руками — раз одной, раз другой, — при этом ее руки и туловище были словно разными существами.
В самом деле, я не знал, что можно так расстегнуть куртку. Грохот в ушах. Огни святого Эльма. Теперь-то я понимаю, почему эту штуку в горле называют адамовым яблоком.
На ней была такая же сорочка, как на других. Белошвейка не слишком мудрила над этим изделием. Я не очень присматривался, но, по-моему, она просто взяла кусок полотна, сложила пополам и прострочила, а потом пришила две бретельки. На этом ее фантазия иссякла.
Но вышло так, что эта сорочка пришлась Хорошенькой в самый раз. Казалось, сорочка только такой и может быть.
Игра: она смотрела на меня, спокойно выжидая, пока я посмотрю на нее. Это длилось вечность, но что такое вечность? Я действительно пытался отвернуться, но меня удерживал страх перед хохотом этих баб. Иногда я на миг отводил от нее глаза, но они неизменно возвращались к куску полотна и тому необыкновенному, что дышало и билось под ним.
Игра: движение рукой и чуть заметное шевеление бедрами, два балетных па, — и сбрасывается юбка. У нее, должно быть, такие же обрезанные мужские кальсоны, но куда же девалось уродство?
Уродство никуда не девалось — это мои глаза куда-то девались, я не вижу уродства. Вижу все, что относится к ней, но ее самое не вижу. Вижу грубые ботинки и грубый платок, толстые чулки, сорочку из куска полотна и полотняные портки с мужской ширинкой, вижу прелестные очертания ножек и глаза, которые не отпускают меня, вижу изящную линию длинных ног, голубоватые ключицы и плоский живот — но это почти единственная плоскость. Я вижу множество мест, к которым хотелось бы прильнуть, вижу и такие, к которым хорошо бы припасть, и одно, на которое я бы не прочь упасть.
Игра: она смотрит на меня, а я знаю, что другие смотрят на нас обоих, иногда я их слышу — то словечко, бойкое и задиристое, то смешок, слышу и ругань, а когда она балетными па сбросила юбку, раздались рукоплескания. Но игра продолжается: правая рука перелетает от правого бедра через весь обширный континент вверх к левому плечу, проносясь над низменной равниной в области пупка, набирает скорость, чтобы одолеть предстоящий ей огромный подъем, но этот отважный полет оказывается нужен лишь для того, чтобы сбросить с плеча и голубоватой ключицы одну бретельку.
Да не может же она!..
Нет, может: она и левую руку отправляет в такой же полет и с тем же результатом. Теперь правая бретелька соскальзывает с плеча на руку, но нехитро скроенный кусок полотна спадает не сразу: он задерживается на прекрасно вылепленных формах — только излишние движения теперь не дозволены.
После долгой расслабленной неподвижности игра требует лишь одного — резкого, напряженного движения, тут полотно и падает, падает Ниагарским водопадом, белым, тяжелым, грохочущим.
В грохоте участвовали и аплодисменты ее товарок, но оглушительней всего отдался он у меня внутри.
Единственным человеком, которого происшедшее ничуть не взволновало, была, по-видимому, сама артистка. Она все еще стояла в такой же свободной позе, только больше не прислонялась к стене, потому что на спине у нее теперь тоже не было сорочки, как не было ее на обнаженной груди.
Она продолжала смотреть на меня и, казалось, намерена была вести игру дальше, но врач-арестант испортил концовку.
Он впустил первых четырех женщин из очереди в соседнюю комнату и тут заметил цирк, увидел и других женщин — в рядах зрителей, — меня в ложе и артистку на манеже.
— Вроде обеда перед казнью! И правда, эксцентрично, — сказал он мне и добавил: — Когда придет ваш черед — желаю удачи! Цементная повязка значительно ускорит дело!
Он повторил свои несколько рискованные шутки дамам-зрительницам и даме-исполнительнице по-польски, а чтобы они лучше уловили их остроту́, по-видимому, дал им понять, кто я такой, во всяком случае кем числюсь в этом заведении. Очевидно, числюсь до сих пор, несмотря на все написанные мною автобиографии.