Господин Фрейлиграт печатал еще в типографии Брунсов свои стихи. Из-за них он и бунтовал против своего имени Иоганнес. Но он и сам понимал, что он отнюдь не Фердинанд Фрейлиграт. Стихи эти он печатал всегда только в одном экземпляре, под мое честное слово.
Честное слово было излишним: я ведь хотел ходить и на фильмы «до восемнадцати».
Должен сказать, что, если бы я заставил господина Фрейлиграта в свою очередь дать честное слово мне, что в этих фильмах всегда происходит нечто неприличное, он оказался бы в очень затруднительном положении. Может, дело было в моей наивности, но они могли бы спокойно пускать меня в кино и не требуя, чтобы я печатал господину Фрейлиграту его стихи в единственном экземпляре.
Один фильм назывался «Купанье на гумне». Его я с тайной помощью господина Фрейлиграта смотрел четыре раза: я думал, либо у меня с глазами неладно, либо я самые скользкие места прозевал. Но потом я догадался, что мои глаза тут ни при чем, просто фильм был рассчитан на воображение зрителя. На экране показывали очень немногое из того, что видели мужчины, подглядывавшие в щелки сарая, остальное надо было додумать самому. Вначале я так и делал, но четыре раза подряд это не получается, и я пришел к выводу, что «Купанье на гумне» — дурацкий фильм.
К тому же Зара Леандер там не участвовала. Назови все фильмы с Зарой Леандер. Как называется тот, про войну, где в нее влюбляется какой-то летчик?
«Большая любовь»? Тут уж я вообще не мог понять, почему этот фильм нельзя смотреть до восемнадцати лет. Ведь после него хотелось поскорей стать солдатом, летчиком и встретиться с Зарой Леандер. В бомбоубежище. Большая любовь. Большая тоска.
Я уже не помню, о чем был этот фильм, помню только, что, когда лежал на крытых клеенкой носилках в медпункте польской тюрьмы, тоска захлестнула меня как волна.
Я не мог бы сказать, о ком и о чем тоскую, я только хотел, чтоб все было по-другому. Но хотеть этого значило хотеть слишком многого.
Если бы в ту минуту я захотел выразить словами свою тоску, то, думаю, пришлось бы мне запеть или остаться немым. Один раз такое со мной уже было.
А после того было как после запретного сна: я пытался о нем не думать и ждал, чтобы он мне приснился снова. Откуда взялась у меня эта тоска? Как мог я в разгар войны считать, что возможен мир? И даже представлять его себе? Без печали, и без злобы, и без желания, чтобы это был мир с кем-то. Просто мир, и все.
Это было поздней осенью, темным вечером. Я провожал Имму Эльбек от ремесленного училища до ее дверей; всего-то и надо было пройти наискосок через улицу, хоть я и старался помедленней, но ведь это я шел с ней через улицу, это я держал ее за руку, держал еще долго после того, как все прощальные слова были сказаны.
Я медленно брел домой. Марне спал. С моря дул легкий ветер, временами он запутывался в аэростатах заграждения, и тросы тихонько скрипели.
Я вслушивался в ночной сумрак и вдруг почувствовал, что стал значительно старше. Ибо все мои ожидания давно износились, я уже все знал, и знал не так, как несколько лет назад. Я прислушивался, словно ждал шума каких-то мерзких крыльев, я стоял на краю света, рядом со мной старый город стонал в мучительном сне, а я хотел для него избавления.
Пусть бы сейчас загорелись огни, думал я, только огни — больше ничего не надо.
Желание было странное, ибо первое, что мы узнали о войне, — это что всюду должно быть темно. И мы узнали, что война — это нечто из ряда вон выходящее, раз из-за нее погасили даже береговые огни. Первым делом береговые огни. Это было нечто из ряда вон выходящее, потому что, по словам дяди Йонни, световой девиз плавучего маяка на Эльбе гласил: «Здесь снова жизнь забьет ключом!»
Жизнь должна начаться снова, и снова должны вспыхнуть огни. У меня, наверно, потому хватило смелости так думать, что перед этим я набрался смелости поцеловать Имму Эльбек возле ее калитки — над калиткой, уже разделявшей нас, — так что, когда Имма Эльбек убежала домой, моя смелость осталась нерастраченной. Тогда я принялся снова зажигать огни, но от этого было мало толку. Колпаки уличных фонарей с самого начала покрасили в синий цвет, а газ отключили совсем еще много лет назад. А витрины мясников и мелких лавочников были забиты досками или заклеены плотной бумагой, и каждому окну — будь то на кухне или в спальне, в каморке или в подвале — полагалось быть завешенным шторой. За светомаскировкой наблюдал дежурный по противовоздушной обороне и, едва завидев малейший, пусть даже самый тусклый проблеск света, кричал: «Погасить свет!»
Но я зажег все огни, оборвал бумагу со стекол, содрал грязную синь с фонарей, а плавучему маяку крикнул: пусть осветят призыв к началу новой жизни! Мяснику Хаккеру пришлось снять светомаскировочные диски с фар своего «ганомага», мужчины получили обратно свои зажигалки и сигареты, дети устроили шествие: «Солнце, звезды и луна, огненные шарики, зажигайтесь, фонари, светлые фонарики!» И я вскочил на велосипед, возле калитки Иммы Эльбек завел динамо, поднял велосипед на заднее колесо, и надо сказать, что у динамо фирмы «Даймон» еще хватило силы бросить луч света высоко-высоко в мирное ночное небо.