Она была такая же большая, как та, в которой главенствовал пан Домбровский, но в ней было гораздо больше народу. Мужчин, конечно. Ни одного человека моего возраста, все старше, некоторые настолько старше, что годились бы мне в дедушки. Что это — камера для больных, камера для слабых? Но я не видел ни у кого ни гипсовых, ни каких-либо иных повязок — только один пустой рукав и один костыль. А еще я увидел, что большинство одето в бывшую форму — нашу форму. Я заметил офицерскую, чиновничью, еще какую-то форму, бриджи без сапог. Тогда уж лучше брюки-гольф. Один был в гольфах.
Нет, это определенно не камера для больных. Определенно.
Я уже отучился приветствовать незнакомых людей: никогда не знаешь, как они к этому отнесутся, особенно если обращаешься к ним на немецком или китайско-польском языке. Так что я молча стоял у двери и ждал.
Сколько времени я так простоял, не помню, кажется, довольно долго, пока один тип постарше не произнес медленно и отчетливо:
— Что ж, послушаем для начала рапорт по форме.
По голосу это мог быть майор и выше. Такой голос появлялся у них вместе с витыми погонами. А также радушие, ибо они могли позволить себе, что им угодно. Майоры и директора школ всегда такие вежливые. А в ящике стола — трость. Вежливое предложение сознаться, отрапортовать. Вежливость бывает такая, а бывает и другая. У инженера Ганзекеля была другая вежливость. Он был тоже старый. Теперь он мертв. Он был мастер истинной вежливости. К тому же он работал над первым немецким звуковым фильмом. А еще у него была картина Гейнсборо. Он выругал меня за то, что я не знал, кто такой Гейнсборо. Но вежливо выругал. Не с майорской, а с истинной вежливостью.
Я внимательно посмотрел на старого скрипуна, и мне стало безразлично, майор он или генерал. Рапорта от меня мог требовать сейчас только тот, кто требовал его по-польски и кто мог войти и выйти в дверь, когда ему заблагорассудится. Я оглядел этого командира-арестанта и сказал:
— Гейнсборо, эксцентрик. У меня все, еще вопросы будут?
А сам подумал: теперь держись, не то они вмиг сделают тебя говновозом, на работяг они не больно-то похожи.
Старый хрыч слегка опешил, но не подал виду. Он махнул рукой и сказал со своей особой вежливостью:
— Если вы, камрад, избрали такую тактику, значит, так тому и быть. Каждый спасается как может. — Он протянул мне руку и представился: — Генерал Эйзенштек, председатель совета старейшин.
Раз уж я пожал ему руку, то мог теперь придерживаться правил, теперь это было просто.
— Нибур, — сказал я, — рядовой мотопехоты, запасной бат…
— Стоп! — воскликнул генерал. — Сообщайте только те данные, которые уже известны противнику. Хотя все мы заключенные и все мы добрые товарищи, но нас тут, пожалуй, многовато, а?
Раздался не слишком веселый смех. Лишь двое-трое совсем не обращали на меня внимания. Кое-кто держался поодаль, но навострив уши, а для большинства мое появление было событием, в котором они хотели участвовать. Они окружили меня и разглядывали как человека, принесшего важную весть.
Прибытие новичка — это привет из внешнего мира, из прекрасного прошлого, из иного настоящего. Вновь прибывшего можно спросить, стоит ли еще Земля, есть ли надежда на скорое освобождение, как там бабы и не найдется ли у него закурить. Не знаешь, в западной части Бреслау много разрушений?
Если кто поинтересуется, что у тебя с рукой, лучше сразу его отшить, это попрошайка. А если кто спросит, больно тебе или нет, постарайся хорошенько его отбрить.
Если ты новичок, они непременно постараются запихнуть тебя в самый дальний угол. Им нужен раб, они тебя ждали. Но новичок-то ты лишь в этом зале, в других успел уже побывать, так что раба им из тебя не сделать.
Наверно, я здорово смахивал на психа, во всяком случае, пока больше никто не изображал из себя вожака стаи. Они расспрашивали меня, как обычно, необычно было только, что большинство говорило мне «вы». Друг к другу большинство из них тоже обращалось на «вы». Эйзенштека называли «господин генерал», другого старика — просто «генерал», и казалось, они слегка друг над другом подсмеиваются. Были там еще два майора, один крейслейтер, еще какого-то они насмешливо называли «ортсбауэрнфюрер», другого — «газовщик», а третьего — «гауптштурмфюрер», с последним они были очень почтительны.