Новым, поистине новым явлением оказался для меня генерал-майор Нетцдорф. Воскликнув вполне генеральским тоном: «Итак, приступим к дефекации!» — он исчез за ширмой, и ответом ему был дружный стон.
Он пробыл там долго и удивительно часто спускал воду, а поскольку я был новичок, он удостоил меня разъяснений:
— Послушайте, солдат, вас, наверно, учили, что надо почистить зубы, высморкать нос, вымыть с мылом свой желудь, одним словом, следить за всеми своими входными и выходными отверстиями. Ну а какие давали вам указания насчет дефекации? Давали ли подобные указания вообще?
Наверно, давали, да только так давно, что вы уже и не упомните. Вас сажали на горшочек, хвалили, когда вы делали пи-пи или а-а и подтирали попку. В один прекрасный день вам разрешили подтираться самому, а для этого надо было сперва разнять попку на две половинки, и если вы росли в приличном доме, то узнали, что после этого следует помыть ручки. А думали вы когда-нибудь о том, что случится, если вы, подтеревшись бумажкой, на том закончите процедуру? Не кажется ли вам, что таким способом вы производите отнюдь не очищение, а загрязнение организма? Вы заталкиваете пыль, бациллы, бактерии, живые и мертвые инородные тела в свой кал, с которым вы, по-вашему, расстались — но нет, по меньшей мере некоторый его остаток, обогащенный теперь корпускулами и микробами, вы заталкиваете обратно в свой кишечник, сжимаете сфинктер, пока все эти гости не окажутся в тепле и укрытии, где скорее разовьется очаг болезни, а потом вы заболеете какой-нибудь дрянью и будете недоумевать, откуда она взялась.
Ясно, то был коронный номер генерал-майора, и, когда тебе пришлось уже порядком посидеть под замком, такого рода поучения перестают удивлять, надо только смекнуть, как от них отделаться. Ведь если очень к ним прислушиваться, то им не будет конца, а угрозой затрещин генерал-майора не запугаешь. В затрещины он не поверит.
По правде говоря, я и не представлял себе, как бы мог замахнуться так высоко.
Так что я посмотрел на моего камрада Нетцдорфа с тем выражением, с каким смотрят на генералов, когда они говорят о непонятном — о контрударе, о героической смерти или о дефекации.
— Исследуем бумагу! — воскликнул генерал-майор Нетцдорф, и какой-то человек средних лет, все время стоявший позади генерала, так что я даже хотел его спросить, нет ли у него затруднений с дефекацией, протянул мне кусок грубой бумаги — я видел такую в ящике возле унитаза.
— Даже невооруженным глазом, — продолжал Нетцдорф свои поучения, — вы видите загрязненность данного предмета, который используете для того, что ошибочно считаете очищением. А как вы полагаете, что выявил бы микроскоп? На сей раз я опускаю, что бы он выявил, и прямо перехожу к решению проблемы, которое нашел сам: естественная гигиена, очищение тела собственными средствами — рука и вода, и никакой бумаги!
Иногда все представляется тебе ничтожным и никчемным: и ты сам, и человечество. Я переживал как раз такие минуты. Вот ради чего, думал я, пришлось мне в хмурый декабрьский день покинуть материнскую кухню и, переехав Кильский канал, отправиться в дальние края — пройти через Кольберг, и Гнезно, и Клодаву, чуть было не попасть в Познанскую крепость, зато попасть в Лодзь и Пулавы, правда, к счастью, не в Люблин, зато в Варшавскую яму-могилу; вот ради чего пришлось заниматься упражнениями на выносливость и закалку, заработать прозвище младенца Иисуса и кроссвордиста, видеть перерезанные шеи и взрезанные животы и узнать, что палец на ноге может иметь углы; вот ради чего пришлось изъясняться на китайско-польском языке, разговаривать в лазарете с эсэсовцем, беседовать с дамой из Баку об историке Нибуре, с господином из Ваннзее — о художнике Гейнсборо, а со множеством усталых поручиков — о ходе моей жизни, и вот теперь какой-то генерал-майор останавливает ход моей жизни, чтобы объяснить мне все про дефекацию.
Я вытянулся почти по стойке «смирно» и сказал настолько громко, чтобы меня услышали генерал и его ближайшее окружение:
— Нынче ветер, стужа зла, но настанет день тепла. — И с тою же силой, с какой мой отец выкрикивал эти слова из складского окошка, прибавил: — Ты ж пребудь вовек собой! — И так как генерал все еще не верил своим ушам, продолжил: — Оставайся ты собой! Я пребуду сам собой!
Тут уж генерал отпрянул назад.
Пожилой, по-видимому его адъютант, сказал:
— Он бредит, господин генерал, у него жар от перелома, лихорадка, момент, наверно, неподходящий.