А мой отец продекламировал стихи поэта Флеминга и попросил налить ему рюмку водки и с ней в руках протиснулся сквозь собачий лаз, а потом показал, что рюмка все еще полна и осушил ее. Тогда один крестьянин из числа наших родственников заявил, что против моего отца циркач Гудини все равно что старик Гинденбург с его суставным ревматизмом, и крестьяне закричали «ура», а так как Гудини был величайший акробат-каучук, то это и было радостнейшее событие моей жизни, связанное с отцом. Только мама оценила это происшествие иначе, и, когда позднее моим родителям случалось его обсуждать, она всегда одерживала верх, произнося в заключение: И во сколько еще обошлась чистка костюма, господин Гудини!
Самое радостное событие моей жизни, связанное с матерью, было, когда она, плача, выбежала из дома и сказала, что никогда не вернется, а спустя четыре часа вернулась.
Самое радостное событие моей жизни, связанное с братом, было, когда я оказался в гуще довольно опасной драки, которую сам и вызвал своей чрезмерной робостью, а Имма Эльбек крикнула брату: «Да помоги же ему!», на что брат ответил: «Не вижу здесь никого, с кем бы он не мог справиться сам!», закурил сигарету и пошел своей дорогой.
Радостные события моей жизни никого не касаются, не касаются ни служащих Имперских железных дорог, ни газовщиков, ни гауптшарфюреров, ни гауптштурмфюреров, и вообще никаких гауптглавначальников. Что надо вам, господа? Кто здесь всему голова? Кто думает здесь за всех? Кто держит над всеми верх? Кто терпит здесь крестную муку? Кому в гипс уложили руку? Нибур ходит с рукой загипсованной, только сам он какой-то психованный. В цирке Ренца был знаменит Гудини, а Нибур известен своей гордыней. Надзиратель Бесшейный, не поминайте лихом солдата Нибура, горемыку, коли он со стыда за собачий лаз покончит с собою на этот раз. Немного осталось, чтоб впал он в агонию, камрады совсем его доняли вонью. Ах, где бы, камрады, нам море сыскать, чтоб вас с головы в нем до пят искупать? Марк Нибур навеки уляжется спать. Вот стоит он, одиночка. Вниз — и точка.
Я стоял и ждал распоряжений надзирателя Бесшейного.
Тут надзиратель, у которого, похоже, совсем не было шеи, сказал учителю что-то такое, чему тот — это было по нему видно — никак не мог поверить, но что очень развеселило второго надзирателя в более начальственной форме. И его коллеге пришлось — такого еще не бывало — прикрикнуть на учителя, чтобы заставить того выдавить из себя немецкие слова, слова и впрямь удивительные, хотя у меня они вовсе не вызвали веселья. Смысл их был таков: отныне для наведения в этих стенах, а соответственно для поддержания здесь порядка и дисциплины вот он назначается старшим по камере со всеми вытекающими отсюда полномочиями.
«Вот он» — был я.
Оба надзирателя, смеясь, удалились: они хорошо чувствовали, на чем надо кончить.
А у меня и понятия не было о том, с чего надо начать, когда тебя неожиданно назначают старшим по камере.
Старшим по камере, где ты самый младший, да еще рядовой, в то время как старший по возрасту в ней — генерал-майор, а старший по рангу — генерал пехоты.
Для наведения, а соответственно для поддержания порядка и дисциплины. Ах, мой конь буланый, они ведь тянут меня в могилу!
Значит, я обладаю в этих четырех стенах всеми полномочиями? Могу ли я запретить крестьянскому фюреру Кюлишу вонять в камере? Могу ли попробовать все же дать по зубам капитану Шульцки? Должно быть, могу: первое необходимо для чистоты воздуха, второе вызвано неправильным пониманием дисциплины при игре в «отбивные котлеты». Могу ли вмешаться, когда майор Лунденбройх рассказывает о том, какой страх претерпел он из-за патриотической расовой гигиены, и когда генерал-майор Нетцдорф, гигиенически очищая собственный организм, мешает всем остальным очистить кишечник? Обладаю ли полномочиями заткнуть Мюллеру Расстрел Заложников его грязную пасть, когда он снова принимается нести похабщину про свою старуху? Или призвать швейцарца Луппке заняться лучше некоторыми правилами родного языка, нежели занимать нас рассказами о жене своего хозяина? Имею ли полномочия отключить гогочущему газовщику-рейнцу его веселящий газ или же это будет присвоением власти и уравняет меня с ним перед законом? В моей ли власти отплатить этому типу из гестапо за то душевное смятение, которое пережили мы с братом, а также за то, что ему подобные сделали с руками часовщика и что заставило моего отца так грозно разговаривать со мной и моим братом? В моей ли власти послать гауптшарфюрера Беверена за луковицами тюльпанов в Амстердам или в Освенцим, чтобы к порядку и дисциплине в этих стенах прибавилось бы и немного красоты? И как я буду осуществлять всю полноту своих полномочий, если здесь полновластен поджарый гауптштурмфюрер, который и без подсказки солдата знает, что порядок и дисциплина необходимы для продления жизни?