Во всяком случае, не здесь. Во всяком случае, не здесь. И сознание, что, во всяком случае, сейчас мы здесь, заставило нас на какое-то время умолкнуть.
Потом майор Лунденбройх сказал:
— Раз многие из нас знают английский, мы, собственно, могли бы организовать здесь разговорный кружок.
— Клал я на твой распроворный кружок! — высказался один из эсэсовцев погрубее, а когда учитель-фольксдойче напомнил присутствующим, сколько раз он им предлагал обучать их польскому языку, тот прибавил: — Клал я на твой вшивый польский!
Но больше ему сказать было нечего; такой тип, наверно, пригодился бы, если бы понадобилось еще кого-нибудь сонного тащить к унитазу, а уж в споре о языках ему бы лучше помалкивать — ведь и тот язык, на котором изъяснялся он сам, только с натяжкой можно было назвать немецким.
Я бы мог сказать, что в настоящий момент считаю польский более целесообразным и что работал на польской железной дороге, хотя и не занимал там контролирующей должности. Но с одной стороны, я не знал, буду ли вообще в состоянии говорить, так как лицо у меня все больше оплывало, а с другой — нисколько не огорчался, что мне не придется участвовать в таком разноязычном разговоре моих сокамерников.
Да и, в конце концов, старшему по камере лучше держать свои мнения при себе.
Образованных было меньшинство, поэтому занятия английским единодушно решили начать с азов, так, чтобы каждый мог приобщиться к знаниям, при этом допускалось, чтобы более подготовленные совершенствовали свою разговорную речь в беседах друг с другом.
Вот так железнодорожный советник Скорбило вдруг оказался начальством, стал необычайно говорлив и, сразу же взяв строгий учительский тон, принялся мучить нас местоимениями I, you, he, she, it, а все педагогические советы искусного в польском фольксдойче решительно пресекал. Кто хотел заниматься, садился так, чтобы ходокам оставалось достаточно места и никому не пришлось бы проделывать акробатические трюки на пути в сортир, а Скорбило использовал простенок между окнами в качестве классной доски. Он медленно рисовал буквы на стене, а так как при этом он тщательно их выговаривал, то через некоторое время нам стало казаться, что он и в самом деле пишет, отчетливо и ясно.
Один раз я вспомнил грифельный ящичек Ядвиги Серп, как будто бы он мог нам пригодиться, хотя нам требовались доска и мел.
С этими занятиями получилось так, как получается обычно. Сначала рвались почти все, но уже к полудню большая часть снова обратилась к кулинарным рецептам, к экскурсиям, организованным «силой через радость», и к вечному «разве ты его не знал?» А с железнодорожным советником дело у нас пошло совсем неплохо, он был человек методичный, и ему доставляло удовольствие сбывать нам багаж, которым его напичкали в предвидении операции «Морской лев».
Когда Бесшейный вызвал меня из камеры, я мог уже по-английски сосчитать до двадцати.
Если тебя согнутым пальцем поманил надзиратель, ты выходишь быстро и молча, а остальная компания безмолвно тебя отпускает. Разве она может знать, куда ты идешь и чем это обернется для нее, если она возьмется тебя напутствовать?
Мы прошли через множество коридоров, мы шагали и шагали, мы поднялись на множество лестниц, пока не очутились в узком переднем дворе, где стоял солдат-усач, такой же важный, как всегда.
Глазами и руками он удостоверился, что я не вынес никаких казенных вещей, и передал меня под расписку двум другим в распространенной в то время полуштатской одежде. То есть в мундирах без погон с оттопыренными правыми карманами, где по моим предположениям находились отнюдь не курительные принадлежности. Один из них вынул стальную «восьмерку» и с непринужденным изяществом, особенно свойственным польским военным, приблизился ко мне, отщелкнул металлические затворы и, несомненно, намеревался сковать мне руки. Но тут он увидел гипс, для которого потребовались бы кандалы слоновьего размера. Он, видимо, прикидывал возможность пристегнуть мою свободную правую руку к своей левой, но потом, скорее всего, подумал, что на меня навешен уже достаточно тяжелый минеральный балласт, и если он был поляк не только по изяществу манер, то при мысли о каком бы то ни было соединении со мной его, конечно же, передернуло. Он спрятал наручники и до тех пор постукивал по своему оттопыренному карману, пока не убедился, что я понял намек, и понял верно.