Прежде чем мы расстались с усатым стражем ворот, тот задал еще несколько вопросов, и мне показалось, что он произнес их очень недоверчивым тоном, а одно слово, которое он повторил несколько раз, прозвучало у него почти насмешливо, что в устах этого солдата показалось мне удивительным. Он показывал на мое лицо и покачивал своей воинственной головой.
Identyfikacja — вот как звучало это слово, и я подумал о двух вещах: польский язык, подумал я, все же легче английского, потому что кто же догадается, что под he, she, it подразумевается «он, она, оно», в то время как слово Identyfikacja сразу понятно — идентификация, опознание. И еще я подумал: недаром он качает головой, ибо то отражение, которое я сумел разглядеть в темных дверных стеклах по пути из камеры во двор, было не очень-то похоже на мое лицо.
Неужели им понадобилось вызвать меня для идентификации именно в тот день, когда на мне отпечатались контуры предмета сангигиены? Кто опознает эту клозетную физиономию?
Да и кто вообще может меня опознать?
Женщина, которая кричала? Она-то уж опознала меня, да так громко, что ее больше спрашивать незачем. Но если бы они все же это сделали еще раз, то этой женщине, захоти она остаться при своем, пришлось бы сказать: нет, это совсем не он, потому что я при своем не остался — лицо у меня другое. Тогда бы я был обязан поцеловать Яну Беверену придавленную руку. Ибо если он так придавил мне лицо, что женщина откажется от своих страшных слов, значит, он помог мне вернуть себе волю и я совсем ни за что повредил ему руку, руку тюльпанщика. Какая открывается перспектива: я целую гауптшарфюреру его костлявую руку.
Какая открывается перспектива: они согнали спутников моей жизни для моего опознания. Те только и ждут, чтобы хором заорать: да, это наш дорогой Марк Нибур!
— Да, — говорят старички Брунсы и осторожно кивают своими восьмидесятилетними головками, — это Марк Нибур, на которого мы какое-то время возлагали надежды. Иной раз он портил бумагу, потому что у него была зазноба, девчушка, для которой он без конца сочинял захватывающие истории про индейцев, в них ее всегда похищали, а он ее всегда спасал, но в остальном он был паренек смышленый и вполне воспитанный. Нет, нет, мы как раз можем засвидетельствовать, что в то время, когда он якобы совершал убийства в Люблине, он еще старательно готовился к экзамену на звание подмастерья, а мы только удивлялись, ведь такому смышленому, как он, волноваться было вовсе незачем. Конечно, мы его опознали. Уж мы-то знаем Марка Нибура.
— Конечно, — говорят почтальон и железнодорожник, поскольку оба они чиновники, то и выступают тоже в паре, как старички Брунсы, — да, конечно, это мы можем подтвердить под присягой, уехал он в начале декабря, через три дня после призыва, и тут нам всякие мысли в голову лезли, ведь его отец и брат не вернулись с фронта, а теперь ехал он, третий, но ехал на Восток, и вот мы поговорили и решили: ну, до Кольберга еще доедет, если все пойдет хорошо. А Люблин — нет, оттуда наши уже давно ушли.
— Честь имею! — рявкнет мой померанский капитан. — Честь имею! — рявкнет он своим сиплым голосом. Совершенно верно, в мою роту этот малый попал под рождество. Узнал ли я его поближе, нет, узнать его поближе мне не пришлось, хоть я и старался всегда установить с моими людьми личный контакт, но тут начались эти упражнения на выносливость и закалку, а под Тоннингеном, прошу прощения, под Клодавой, как это место называется теперь, я однажды ночью потерял его из виду, это было примерно двенадцатого или тринадцатого января, тогда события развивались с ужасающей быстротой. Но во время войны он в Люблине не бывал, за это я могу поручиться.
— Tak jest, — скажет польский крестьянин, — его вытащили из-под моей кровати, было это уже в конце января. Страшно? Нет, страшного в нем ничего не было. Голодный он был и усталый, но не страшный, нет. Хотя с этими людьми никогда нельзя знать, вот почему я первым делом отобрал у него автомат.
А крестьянки из той деревни воскликнут:
— Этот-то страшный? Так ведь он артист, он знал Зару Леандер и Марику Рёкк, и как такой парень может быть страшным, да еще с такими ногами?
Найдется, наверно, и русский лейтенант, коротышка с огромной палкой, у него потрясающая память. Он говорит, что с этим молодым фрицем у него было много хлопот, остальные вздумали дразнить его младенцем Иисусом, а ведь существовал приказ, касающийся уважения к религиозным чувствам, вот он и не спускал глаз с этого юного Карла-Гейнца, или как его там. Нечего даже думать, чтобы он мог на время смотаться в Люблин с целью совершить там убийство — приказ есть приказ.