И как раз в эту минуту, не позднее, мои спутники скажут, что никакой я не польский парень, а niemiec, которого везут на Identyfikacja, потому что он morderca. Что сделают тогда эти люди, только что желавшие меня освободить? Вскочат в машину, раз уж они так завелись? Сделают несколько вмятин на моей слишком уж гладкой роже? Сорвут с машины брезент и начнут по мне метанье в цель? Бомбардировка Адуа, бомбардировка Варшавы, бомбардировка Нибура, прикованного к машине старшего по камере, бомбардировка до тех пор, пока никакой идентификации уже не понадобится? Спустят ли они машину с крутого берега, мимо которого мы скоро будем проезжать, если действительно едем на Прагу, сбросят ли этот «виллис-джип» в Вислу, невзирая на стальные обручи, соединяющие меня с этим вездеходом? Опознать труп мужчины, обнаруженный под обломками военной легковой машины иностранной марки, найденными на берегу Вислы, несмотря на все усилия сотрудников полиции, по причине состояния трупа, в особенности состояния лица, оказалось невозможным. Очевидцев происшествия, во время которого вышеописанная машина, по всей вероятности, потеряла управление, убедительно просят сообщить полиции интересующие ее сведения. Органы, занимающиеся расследованием означенного происшествия, желают прежде всего выяснить следующее. Первое: у какого частного врача или в какой клинике в последние несколько дней пациенту мужского пола была наложена гипсовая повязка на фрактуру левой лучевой кости? Во-вторых: в каком учреждении охраны порядка (например, в полицейском участке), снабженном такими средствами, недосчитываются пары наручников фирмы Герлаха (так называемой восьмерки)? Все эти сведения решительно никого не интересуют, кроме матери Марка Нибура.
Надо наконец сказать этой женщине, что ее сын теперь и правда «попал в переделку». Чтобы она больше не считала дни от воскресенья до воскресенья и не думала, что один из трех еще может прийти. Нибур, Нибур, подумай, твоей матери будет мало радости, если ты вернешься к ней чокнутый.
Уж лучше ей тогда до конца дней рисовать себе в воображении три могилы — две на Западе и одну на Востоке. Уж конечно, лучше, чем если ты вернешься с гипсовыми глазами и мозгами всмятку. Она не заслужила, чтобы ты болтался по дому, истекая слюной, и требовал себе игрушечную лошадку, называя ее своим буланым конем. Или стал для нее старшим по камере и все время поднимал ее по команде «стройся», на радость ребятишкам со всей улицы. Или весь остаток своих дней просидел бы у нее на руках, обливаясь слезами.
Этого, Марк Нибур, твоя мать не заслужила.
Каково положение, таково должно быть и поведение, Марк Нибур, ну-ка давай, бери коней под уздцы, буланого и игрушечного, поступи так, как всегда поступал в свои лучшие дни: гляди в оба и хорошенько думай, получше считай и поменьше болтай всякого вздора. Больше думай и меньше выдумывай. Они теперь хотят тебя идентифицировать — самое лучшее, если ты начнешь это делать сам.
Машина опять остановилась, и шофер опять посигналил, но на сей раз дал только три резких гудка и совсем не ругался. Открыли какую-то тяжелою дверь, наверно ворота, и я подумал, что больно уж долго имею дело с одними только тяжелыми дверьми. После переговоров, звучавших вполне казенно, мы проехали еще несколько метров. Когда же мы снова остановились, похоже было, что это надолго, потому что меня отцепили от машины и вытолкнули из ее низкого кузова.
Когда долго просидишь в тюрьме, двор барачного лагеря кажется тебе парком, и, если память меня не обманывает, я увидел там даже тюльпановые рабатки. Но еще до этого я увидел множество людей в польской форме, среди них был и один усталый поручик, и я был доволен, что сдержал себя и не поклонился ему, другое поведение при таком положении было бы неуместно.
Не знаю, что случилось с моими сопровождающими, но только они указали мне на скамью, стоявшую на солнце, и сделали знак, чтобы я сел. Допустим, им потребовалось очень долго о чем-то совещаться — сначала прямо тут, во дворе, а потом в одном из бараков, где они пропадали добрых два часа. Но предложить сесть такому, как я, — это уже что-то новое.
Я сидел на солнце, без наручников, немного усталый, и упражнялся в искусстве не выдумывать ничего заранее.