Я тут же призвал себя к порядку, строго, но и не без снисхождения, ведь, в конце концов, я пропустил мимо себя дважды две тысячи лиц, в их числе одно совершенно необычное. И мною была одержана победа — в духе Эвальда Бальзера или Фолькера-шпильмана, — так уж, наверно, можно было позволить себе маленькую мужскую шутку.
Нет, давайте без дальних слов уйдем после идентификации из этой кинодекорации с проводами над оградой, уйдем от этих унылых бараков в город, к людям: так откройте же мне ворота, я хочу поглядеть, что делается снаружи, под вашими облаками.
Но снаружи под теми же облаками открывалась такая картина, что человек не верил своим глазам, сколько бы их ни таращил. То была пустыня Гоби с уходившими вдаль барханами битого кирпича. Северное море, ощетинившееся рифами обломков; Земля, до горизонта засыпанная булыжным извержением. Какое-то чудовище проглотило стены, крыши, балки, трубы, а затем выдавило их из себя в перемолотом, но не переваренном виде, оно проглотило весь мир и в Варшаве выблевало его обратно. Каменная ограда лагеря позади нас была единственной уцелевшей здесь стеной. Вокруг больше не было стен — ни одной, которую мне могли бы приказать снести, все были уже снесены. Во все стороны тянулись гряды неровных пыльных холмов. Впереди, на бесконечном пространстве, хаосом Атласских гор громоздились вывороченные каменные глыбы.
И словно для того, чтобы глаза удостоверились, что они на самом деле видят все это, кажущееся таким невероятным, чтобы дать им точку наводки, опору, меру глубины взбаламученного моря щебня, намек на масштаб перемолотого мира, среди развороченных руин стояла церковь — целая и невредимая, очень одинокая и оставленная в целости не случайно: дом божий, открытый дьяволом для обозрения.
Я смотрел на нее не отрываясь.
XXI
— Да, — сказал поручик, — это вы сделали основательно. Может, для того, чтобы мы не были разочарованы. Нас еще в школе учили: немцы — народ основательный. И точный. Если дан приказ разрушить гетто, а в гетто есть католическая церковь, то гетто разрушают, а католическую церковь оставляют в целости. Да что я вам рассказываю, вам, конечно, уже говорили.
— Об этом мне никто еще не говорил.
— Разве не говорили? Разве по радио не передавали сначала музыку, а потом сообщение: наши герои сровняли с землей большую часть большого города? Сообщали же вам под музыку: мы потопили большой корабль. Почему же было не сообщить и такое: мы потопили большой город.
— Может быть, и сообщали. Я уже не помню.
— Это другое дело, — сказал поручик, — может быть, вы просто забыли. Столько городов было потоплено. Вы не запомнить все города. Может, среди них были Варшава или Тегеран. Вы не знаете. У вас только одна голова, а сообщения передавались без конца, так?
Я хотел ему объяснить, что за определенной возрастной границей, по эту ее сторону, уже не особенно интересовался войной, просто она слишком долго длилась — с конца моего детства до конца моей юности. Тут уж перестаешь втыкать флажки в карту, гибель на фронте начинает казаться естественной смертью; вот еще один вернулся без руки, вот отцы соседских ребят однажды снова оказываются в Витебске, а ты уже почти забыл, что раньше, во время о́но, когда они очутились там в первый раз, воткнул флажок в карту России. Один из многих флажков.
С тех пор — хотел я по своей дурости сказать поручику — я даже засунул подальше карту России, но в ту минуту поручик не обращал на меня внимания. Он никак не мог договориться с моими сопровождающими о том, какой дорогой идти, да и о том, как поступить со мной — тоже.
Но старший по званию одержал верх. Оба полуштатских немного отстали от нас, а после того, как поручик несколько раз что-то крикнул им требовательным тоном, принялись громко болтать между собой. Так же громко, как когда мы ехали сюда, но, как мне показалось, слишком громко.
— Теперь я вам дам инструкцию, — сказал мне поручик, — слушайте. До Раковецкой улицы около шесть-семь километров. Я говорю «около», потому что нельзя знать точно: то какой-то улицей не пройти, надо делать обход, там как раз откопали подвал и вытаскивают много мертвые люди. Первые два километра выглядят, как здесь, дальше лучше. Здесь нельзя разобрать, что есть разрушено, там можно разобрать, что есть разрушено. Но если люди увидят, как вас ведут, они подумают: вы тот, кто все разрушал. Но моя работа и моих товарищей есть: мы должны сдать вас в Раковецкую не разрушенным. Так мы немножко будем делать игру. Тут идут два человека, там идут два человека. Пойдут другие люди, я буду говорить по-польски, тема будет немножко скучный, чтобы никто не интересовался. Я буду говорить про свою тетю, вы будете слушать, и слушать так, чтоб было видать — вы понимаете. Харада. Так говорят — харада?