Но так наше дело, к несчастью, не обстоит. Правда, молодой сотоварищ, возвратившись от врага, каждый раз бывает настроен все более враждебно, но эта враждебность направлена, как ни странно, против его же сокамерников. Их он осаждает вопросами, которые при господствующих обстоятельствах следует считать по меньшей мере неуместными. Он обращается к ним тоном, который надо прямо назвать тоном горластой матросни. Он грубо и оголтело на них набрасывается и, в довершение всего, заставляет еще выслушивать какие-то книжные изречения.
Вопрос гласит, и в зависимости от ответа дело возникнет или не возникнет вообще, — сейчас, когда мы так спокойно об этом беседуем, такая возможность еще есть. Вопрос гласит: чем, собственно, занимается молодой сотоварищ за пределами этой камеры? Действительно ли он занимается тем, о чем нам сообщает, отчего возвращается крайне усталый и раздраженный и хочет — по-человечески это вполне понятно — сорвать на ком-нибудь свой стыд и злость? Или тут перед нами стыд другого рода? Может, молодой сотоварищ так враждебен к нам, потому что враг с ним дружествен, а он дружествен с врагом? Объяснятся ли его необъяснимые дерзости, если выяснится: хотя молодой человек и молод, но он отнюдь не молодой сотоварищ, не наш сотоварищ, и его следовало бы, если бы это не оскорбляло священного слова, назвать сотоварищем врага? То есть предателем?
Ну-ка, вы, залетная птица, объясните, что с вами происходит.
Рудлоф наговорил слишком много. Употребил слишком много слов. Слишком многими словами злоупотребил оттого, что опять возымел вес. Доберись он скорее до последней фразы, я бы не успел сообразить: он брызжет слюной от восторга, что его опять призвали на службу.
Даже гауптштурмфюрер сказал:
— Вы всегда так трепались? Нам нужен допрос, а не семитское словоблудие.
— Понятно, гауптштурмфюрер, — ответил Рудлоф и, обратившись опять ко мне, спросил: — Где вы были сегодня?
— В конторе.
— Где вы были вчера?
— У врача.
— Где вы были на днях, когда вы так долго отсутствовали?
— В лагере на территории бывшего гетто.
— Кто, кроме вас, был в конторе?
— Женщина.
— Кто, кроме вас, был у врача?
— Другой врач.
— Кто, кроме вас, был в лагере?
— Примерно три тысячи человек, заключенных и незаключенных.
— Имя женщины?
— Мне его не называли.
— Ее звание?
— Уборщица, наверно.
— Не хамить. О чем вы говорили с врачом?
— Ни о чем.
— Вы молча общались с двумя врачами?
— Ваш вопрос касался одного. Тот со мной не разговаривает.
— А второй?
— Тот сам арестант. По мне, он даже слишком много разговаривает.
— В лагере вас хотели опознать? В качестве кого?
— В качестве того, кто я есть.
— А кто вы есть?
— Я Марк Нибур, понял ты, пес безмозглый? Один из Нибуров, тот, кто жив еще, понял ты, отставной кровосос? Полякам я не могу запретить меня проверять, но не позволю такому недоделанному курощупу лезть ко мне с идиотскими вопросами. Отцепись от меня, недоумок, мастер плясать на чужих пальцах, не то я вгоню тебе уши в горло!..
Я бы мог продолжать в том же духе, с удовольствием продолжал бы, на меня нашло вдохновение, бочарских ребят я гнал попарно. Я сорвался — они перекрутили гайку. И пронзительно-острая мысль сверлила меня во время всей этой сцены: если уж тебе не верят, что ты Нибур, изо всех громких Нибуров один тихий, то задай им жару, они этого ждут.
Они тебя держат за душегуба — так терять нечего.
Женщины с паркетом тебе не избежать, но ты можешь избежать участи прислужника этих типов, а ты станешь им, если начнешь уступать. Этого надо избежать.
Это надо кончать. Тут нужна еще одна точка. Здесь надо все перевернуть. Нужна точка опоры.
Я ее нашел. Сегодня она кажется маленькой, действительно всего только точка. Точка — это нечто такое, что неделимо и не имеет протяженности, — так говорит Евклид. Но нечто неделимое — это огромная целостность, а нечто, не имеющее протяженности, должно пронизывать насквозь — так говорю я. Движущаяся точка проводит линию — значит, опять-таки мне нужна точка, так как здесь надо подвести черту. Точку можно определить также как пересечение двух кривых. Верно, пути Нибура и Рудлофа пересеклись: Нибур-отец был страшен и бесстрашен, когда его сыновья простодушно рассуждали о гестапо, а Рудлоф служил в гестапо и уж наверняка был страшен. Кривые пересеклись, образовав точку. Когда идет процесс размежевания, определение точки может быть сформулировано резче: если понимать точку как часть пространства. На какой-то миг зажатый между двумя рифами, Нибур понял, что идет процесс размежевания: точка, которую ему следует найти, окажется существенной частью его бывшего и будущего жизненного пространства. А поскольку Нибур был печатником, то немецкое слово «пункт» — точка — мыслилось ему и как единица измерения шрифта, и тогда он вспомнил, что это немецкое слово происходит от латинского «punctum» и что означает оно, собственно, «укол».