Или:
И теперь — вот он мощный удар, потрясение, дьявольски меткий финал:
Барокко торжествовало победу; оно убедило польских дам, что Нибур истинный поэт, помогло Нибуру, с внутренней тревогой вслушивающемуся во взаймы взятого Флеминга, убедиться, что Нибур никакой не поэт.
Как только я это понял, я хоть и огорчился, но испытал облегчение, однако довести до сведения дам то, что понял, остерегся. Им я предоставил право считать меня поэтом.
Я не мог вот так просто взять и отбросить приобретенный авторитет, к тому же от него была мне только польза. Бася, и Хеня, и Геня не страдали теперь от угрызений совести, давая одному из немцев так много есть. Конвоир меньше уделял мне теперь внимания: видимо, считал, что поэты не сбегают. Вальбурга, в которой мне единственно не по вкусу было имя, поглядывала на меня с чуть меньшим страхом, а Хельга получила объяснения, отчего меня в минуты желания и нежелания не слишком было легко постичь.
Она заметно охладела ко мне из-за нетерпимости, которую я проявлял, когда она в переводе явно шла на сокращения. Мы все чаще обсуждали вопрос, кто же из нас знает польский и кто нет, а это заметно влияет на отношения.
Верно, я не очень хорошо владел языком этой страны, но когда «питье чрезмерное» по-польски превращается в «беспробудное пьянство», «излишество еды» в «безудержное обжорство», а слова Флеминга «ускорит гибель нашу!» обращаются в Хельгины польские слова «прикончат человека!», так этого нельзя не заметить, даже если ты не «истинный творец» тех слов, и со временем такие превращения подтачивают самую искреннюю симпатию.
Наряду с поэзией в нашу с Хельгой игру вторглись и другие помехи. Миловидную фюрершу нисколько не интересовали мои сомнения и мнения, но именно свое мнение приходилось мне доводить до ее сведения, когда я настаивал на точном переводе.
Просто представить себе невозможно, как отдаляешься от женщины, не придя с ней к согласию в толковании слов: «Война творит войну».
Бася, и Хеня, и Геня выслушали, правда, стихотворение «В Варшаве польской, 1946 год» в моем исполнении целиком, все до конца, весь немецкоязычный оригинал с незначительными правками, однако позднее они пожелали углубленно изучить кое-какие места, дабы лучше понять, о чем же в принципе шла там речь и что подвигло меня на столь бурное словоизлияние.
Но именно это и привело к трениям совсем иного характера между Хельгой и мной; я считал, что суть стихотворения можно понять по его самым сложным местам, и еще я считал, что «война творит войну» хоть и не очень трудное место, но очень важное. А Хельга не желала понять, почему я так настаиваю на «творит», и мы никак не могли прийти к единому мнению в толковании текста.
Она считала, что я (о Флеминге она знать не знала) имел при этом в виду этакое непрерывное саморазмножение войн, то самое, чему нас с ней учили в школе, о чем я, пожелай я, того, ежедневно мог бы слышать в камере. Я же мыслил о несколько иных связях. В конце-то концов, как обнаружили оттенки нашего спора, не все слова, сказанные мне, были истрачены попусту, и со мной, многое давая мне тем самым понять, не зря играли в молчанку, и мне, хоть и беззвучно, но таким мрачным тоном сказали «немец», что я внутренне ужаснулся. И кое-что смутно осознал.
Думаю, что возместил Паулю Флемингу украденное, дав нам, ему и мне также, возможность сказать, нет, мол, мы хотим сказать — если не хочешь одной войны, так не начинай другой, а если ты начал войну, так ничему не удивляйся, и если ты вел себя в чужой стране без чести и совести, так тем более ничему не удивляйся; к тому же я за это время узнал кое-что о тюльпанах и грудах пепла, и к черту, к черту все, всему этому должен же быть положен конец.
Но Хельгу не помирило со мной и то, что ей пришлось перевести и эту бурную речь поэта дамам со склада, а с Хельгой меня не примирило то обстоятельство, что, сохраняя невозмутимое выражение на своем миловидном лице, она умела бросить мне по-немецки реплику среди польских слов, к примеру, что для войн поляки в нас, немцах, как известно, не нуждаются, а если и нуждаются, так затем, чтобы мы потом отмывали улицу от крови.
Это было предательством; я доверился ей со своими сомнениями и мучительными вопросами, я рассказал ей, о какой заслуге убитого врача догадываюсь и какую возможную связь вынужден увидеть между собой и этим врачом, его убитой женой и его убитым ребенком. Я проверил на ней нового Нибура; она же хотела видеть только прежнего.