Тогда я стал спрашивать польских женщин.
Тому живется счастливо, кто не подозревает, какой это означало для меня перелом.
Немец спрашивает поляков? Как это так, разве поляки знают больше немца? Он спрашивает, значит, он считает, что может верить ответу? Он спрашивает по делу, которое и с друзьями трудно обсуждать? Он спрашивает врага по делу, которое враг должен рассматривать как сугубо личное? Разве он не понимает, как дурно может это для него обернуться? С этим коварным врагом? Это же не какой-нибудь там враг, это же польский враг — разве он забыл об этом? Забыл он, что его держат в тюрьме и что запрещают задавать вопросы? Да он в своем ли уме, он же их заключенный, и у них он хочет получить совет? Искать объяснения политических вопросов у польских женщин? У женщин? По польским делам? У врага? Ему, немцу?
Я спрашивал, и, конечно же, использовал стихотворение «В Варшаве польской, 1946 год» как щит, и, конечно же, твердо рассчитывал на то, что отвечающие знают о ранимости поэтов, и, конечно же, я прекрасно понимал, какие вопросы могут задать человеку, который задает политические вопросы польским женщинам, но я задал вопрос:
— Кто здесь, собственно говоря, стреляет, и в кого, и почему они стреляют?
Хельга показала мне, что я не в своем уме, а при переводе взгляд ее говорил: вот сейчас поймешь, что к чему.
По лицу же пани Баси я видел: без Флеминга у нас ничего бы не получилось. Нет, так мы не договаривались: мы сестрицы и брат, и чтоб другом нам был немец?
Но пани Бася справилась с собой, и это все решило.
— Зачем тебе это знать?
— Я этого не понимаю, а если человек чего-нибудь так явственно, так ощутимо не понимает, он должен спрашивать.
— Всегда ты делал так?
— То-то и оно, что нет.
— А что дальше?
— Нужно же когда-то начать.
— Именно здесь, у нас?
— Так я же у вас.
— Ты жалуешься?
— Я знаю, меня никто не звал.
— Значит, жалуешься?
— Нет. Вернее, не вам. К вам у меня только вопрос.
— Много у тебя в запасе еще таких хитрых вопросов?
— Это трудный вопрос?
— Трудный. Они стреляют из-за власти. У одних эта власть в руках; другие хотят заполучить ее. Сейчас она у наших.
— Как гражданская война?
Хельга была в затруднении со словом «гражданская война», у других дам были другие затруднения, но они пришли к единому мнению, и Бася ответила:
— Да, что-то вроде этого. Лондонцы хотели бы такую войну.
— Лондонцы?
— Ты что, не знаешь, что в Лондоне сидит правительство, которое заявляет, что это оно — наше правительство?
— Нет, кажется, знаю. Они там с начала войны; во время войны там многие были.
— Да, вы вели с очень многими войну.
— Вот и еще связь, — сказал я, и предназначалась эта реплика только для меня, но Хельга перевела ее, а Бася не поняла. Мне пришлось объяснить, я объяснил, но сокращенно: — Мне кажется, я понимаю связь между теми, кто здесь стреляет, и войной.
Они обсудили мое высказывание, и Бася сказала:
— Между всеми нами и войной существует связь.
Панна Геня что-то вставила, Хельга перевела ее слова, радуясь и в то же время не слишком радуясь:
— Она говорит: связь существует между всем вообще и вами.
— По этому поводу у всех, кажется, одно мнение, — ответил я.
— У тебя другое? — спросила Бася.
— Я спрашиваю, чтобы докопаться до сути дела. Но одно ясно: без нас никакому польскому правительству не было бы нужды перебираться в Лондон.
Геня опять вставила какое-то резкое замечание, и я подумал: а ведь с ней у нас были добрые отношения! После перевода Хельги я еще раз об этом подумал, потому что Геня сказала:
— Ах, весьма милостиво со стороны господина поэта, покорно благодарю!
Теперь, спрашивая, я уж старался смотреть на Басю:
— Так почему они не вернулись, когда кончилась война?
Бася опять засомневалась во мне, но ответила:
— Так здесь были уже русские, и коммунисты, и народное правительство.
Опять эта Геня, и опять какая-то двойственная интонация в переводе:
— Она говорит, между ними и вами тоже есть связь; господин поэт ведь так интересуется связями. Она говорит, без вас и у русских не было бы основания приходить в Польшу.
— Мне кажется, я понимаю, что она имеет в виду, — сказал я.
— Надо надеяться! — сказала на это Геня.
Я продолжал обращаться к Басе: