Вслед за этим извилины моего пути, ведущего в конце-то концов на запад, обретают некоторую протяженность. А сама линия бежит вяло, воняет навозной жижей, сгорает со стыда после опрометчивых ночевок в яслях и ларях, спотыкается в огромных деревяшках, но главным образом дрожит, и пока еще о цирке никто не упоминает. Но вот бросим взгляд в помещение другой тюрьмы, еще одной, последней, или первой, как будет угодно, время — ночь, здесь впервые упомянуты артисты цирка, и только когда восторженные женщины некоему артисту смажут ноги салом, ты удивишься, что не вспомнил другую артистку, в весьма прозаическом месте она создала цирковой номер как истинный эксцентрик-эквилибрист, но услышала зловещую реплику, и ее тут же стошнило.
По всей вероятности, потому не вспомнил, что мы не всех же артисток можем помнить. Иначе мы чего доброго вспомним еще одну, она так артистически умела лечь на ящик с электродеталями, что над нами рассыпались искрами звезды-треугольники. Эти воспоминания заведут нас слишком далеко и наведут на мысль об одной артистической работе, и эта мысль уведет нас в ужасающе, ужасающе ином направлении, куда нельзя даже глядеть тому, кто хочет здравым и невредимым добраться в западный июль; а глянет туда, и, пожалуй, влетит о четкой линии своего извилистого пути.
Но кому же удалось бы это совершить? Вон той пожилой женщине? Что так артистически разрисовывает дощечку? Дощечку с розочками? Но почему же нам следует страшиться встречи с ней? Что так многообещающе рисует она? Искусно выводит на дощечке чье-то имя? Ядвига Серп? Да, ну и что, что такое особенное скрывается в этом имени? Ах, это имя особенное? Ах, так это?.. Ах, так?.. Ах… Ах, горит звезда, уйдем отсюда. Серп; скорей уйдем, вырвемся из его острорежущего круга, давайте сменим звезды. Где можно спрыгнуть с этой звезды?
Спрыгнуть с нее, кажется, да, кажется нам, спрыгнуть в нее можно у того самого дома; там можно выбраться из ямы-могилы. Весьма своеобразное место, через которое можно выбраться: в пыли под кроватью. Зато выбравшись, ты бежишь во весь дух. Проскакиваешь хлева и леса, посылаешь в кашевара кое-что, что посылает его в царство теней, мчишься, преследуемый тенью зеленого самолета по белому снегу, находишь себе компанию, с ней продолжаешь путь на танке, а потом сам расстреливаешь танк и как раз поспеваешь вовремя к упражнениям на выносливость и закалку. Клодаву можно удержать, в Гнезене нужно задержаться, обязательно нужно посмотреть собор в Гнезно, мы же путешествуем с образовательной целью. И путь наш лежит в Кольберг, где река Персанте впадает в Балтийское море и где, после рождественских песен и поучительного рявканья, мы совершаем обмен, упоительный, словно обмен кислой капусты на сладостный персик: военное обмундирование сдаем, гражданское платье получаем, и ничего мелкопятнистого при этом.
Оно, правда, попахивает казенным складом, но оно пахнет и городком Марне; а до него рукой подать. Вот еще только солдатскую книжку, которой ты, кстати говоря, как-то раз лишился, обменять на военный билет, который, кстати говоря, лежал здесь на хранении, действенная мера, кстати говоря, в случае если возникнет вопрос об идентификации.
Но такой вопрос не возник; это наверняка Марк Нибур, тот, кто рвется к западному берегу материка; что может помешать ему? Никто и ничто не мешает ему, только железнодорожник уже у самого Марне оторопел, он едва успел подумать: ну вот, наш печатник вернулся! — как тут же увидел — тот исчертил свои путевые документы вдоль и поперек извилистыми линиями, всю картину почему-то измарал, а ведь парень слыл когда-то в Марне порядочным и даже послушным.
Вот мы и приехали.
Уже забыл? Мы же хотели еще дальше ехать. Мы же хотели вернуться к двадцать второму июля; некая пани Хеня что-то говорила об этой дате и о Манифесте.
Манифест?
Ну да, что это с тобой, ты же не мог об этом забыть. Ты же так разволновался тогда. Все выяснял связи, а потом от чего-то разволновался. Когда речь зашла о Люблине.
Люблин? Ах, Люблин, теперь припоминаю. Ну, между нами пролегло немало земли. Но я уже все вспомнил. Какой-то слух переправил меня в этот Люблин, и, чтобы освободить себя от этих зловещих пересудов, я попытался вернуться к тому самому дню двадцать второго июля года сорок четвертого, решил вспомнить, где был я в этот день и, ибо именно это очень важно, кем я тогда был. И потому я двинулся в путь.