Верно, но ты почему-то запнулся, сказал: вот мы и приехали. Хотя на дворе только еще декабрь.
Прошу прощенья. Все оттого, что поездка была напряженной. В голове у меня все спуталось. На вокзале, к примеру, я ищу мать, а вокруг вокзала, считаю я, уже созрела кукуруза. Но тут я опомнился; мать же не знает, что я тут. Она сидит у себя в кухне. И кто знает, пришла бы она, если бы даже знала. Она бы обрадовалась мне, но подумала бы обязательно: отсюда уехали трое.
Я понимаю мать и знаю, что Марне никогда больше не будет таким, каким он был. В этом гнезде должен быть мой брат, пусть он своему брату иногда обеими ладонями враз хлопал по ушам.
Но в первую голову здесь должен быть мой отец, он должен выглядывать из окошка, ведь что станется с Марне, если ему все снова и снова не напоминать: нынче ветер, стужа зла, но настанет день тепла.
Что станется с городком Марне без призыва, который следует за хорошо рассчитанной паузой: ты ж пребудь вовек собой!
Только дядей Йонни и мной Марне не обойдется. Я-то лучше всех знаю, что ни дядины, ни мои реченья не бывают годны при всех обстоятельствах. Я знаю…
Ну, хватит, не заговаривайся, не забалтывайся, не завирайся. Твоя окончательная цель — июль, двадцать второе июля.
Ах да, эта дата. Так я точно помню: о Манифесте речи не было, а о том, что была Польша, страна Польша, я вообще, можно сказать, не помнил. Не только потому, что у нас в ту пору она называлась иначе, а просто потому, что я ею не интересовался. Понимаю, звучит это чудовищно, если вспомнить, что совершалось в этой стране, и если к тому же вспомнить, что эта Польша уже ждала меня.
Но так оно было.
Меня занимали другие события. Кого это возмущает, того я понять могу, но помочь ничем не могу и должен сказать: за бомбардировщиками в небе я и вполовину так пристально не следил, как пристально разглядывал я известные бретельки, а когда начинали выть сирены, я думал о том, что в щели опять буду обниматься с Леной; она работала в Эделаке на фабрике пряностей, и как же от нее дивно пахло!
Нет, за бомбардировщиками я вскоре следил едва ли не так же мало, как за облаками, над которыми они летели, высоко над ними в глубь страны. Другие чувства волновали меня, воздействовали на меня, побуждали к действиям. Городок Марне с каждой бомбардировкой все больше и больше оживлялся. Погорельцы, бесквартирные, квартиранты, дальние родственники со своих пепелищ — дерзкие кузины и несносные незнакомки.
Еще раз прошу прощенья и еще раз повторяю: так много дел на земле Марне требовали моего безотлагательно спешного вмешательства, что мне было не до неба и не до Польши. Тем более не до Польши.
Последний год ученичества у братца и сестрицы Брунсов, первый год ученичества у разных прочих людей обхождению с их сестрицами. Вот-вот сдавать экзамен на подмастерье и другие самые разные экзамены. Рекомендуется поспешать, ибо вслед за повесткой о явке на экзамен приходит повестка о явке на призывной пункт, а ведь еще многое не сделано.
Ты знаешь, где-то для тебя готова форма — и эта уверенность хорошо действует на северогерманскую неуверенность. Если уж формы, считаешь ты и даже говоришь об этом, так совсем, совсем иные, скрытые чем-то голубым или розовым, а не холодным мышино-серым…
Нибур, нечего небылицы городить, ты же должен нам сообщ… э, ты должен нам рассказать, где ты был двадцать второго июля сорок четвертого года!
Хельга сказала:
— Она говорит, чтобы ты сказал, где ты был в июле два года назад, если ты не был в Люблине. Она называет тебя Марек, когда говорит о тебе. Сказать ей, что тебя зовут Марк?
— Зачем? Марек мне нравится. Или Мирон, Мирон нравится мне еще больше.
— Ты что, рехнулся? Плохо спал? Асфальт особенно жестким показался? Tak jest, сейчас, пани Хеня! Слушай, она злится, говорит, долго ей еще ждать? Она говорит, мы что, обсуждаем ответ?
— Скажи ей, что я прошу извинить меня. Przepraszam!
Интересно, сильный китайский акцент?
В подвале поднялось настоящее волнение: Марек осмелился произнести слово по-польски, хотел извиниться по-польски, ах, этот Марек. Ну, если уж так, давай, Марек, еще раз.
— Она говорит, чтобы ты еще раз попытался. Вот тебе.
— Przepraszam!
— Очень хорошо, Марек, для первого польского слова это очень хорошо.
Ну, самым первым это слово не было, но я не мог не признать, что «извините, пожалуйста» как Первое Слово куда больше годится, чем истовый выкрик: господин надзиратель, старший по камере докладывает…