Тут Брюнохристус совершил ошибку, пустившись в подробнейшее сравнение отечественных и иностранных машинок; он ухитрился даже кое-что рассказать нам о никелированном зубчатом транспортере и о бешеной скорости при строчке двойным стежком, пока мы с трудом тащились по гальке и шагали через рельсы с машинкой на горбу, которая, отечественного, иностранного ли происхождения, весила не меньше молотилки.
Однажды я с ним встретился на таком переходе — он налегке, я нагруженный — и в ответ на его вопли о спросе на «миле» и «пфаффе» пробормотал, вернее, прокряхтел:
— Осточертел ты со своим «миле», не пустить ли тебя на мыло! — И на сей раз вышел победителем.
Мы, привыкшие к фельдфебельским остротам, были не избалованы, и потому присловье «пустить его на мыло», которое позже стало звучать «а не пора ли его на мыло!», продержалось довольно долго и всегда всех веселило.
Но не Брюнохриса: до самого обеда он едва словечко проронил, а в обеденный перерыв обнаружилось, что он все это время обдумывал, как восстановить свой авторитет.
— А что вы думаете, откуда эти швейные машинки? — спросил он нас, и тут же сам ответил: — Они не с завода поступили и не из магазина, они поступили прямехонько из наших квартир. Их сперли, их сперли у наших женщин. Ну, кого теперь пустить на мыло, а, засранец? Может, в вагон, что покатит к донским казакам, ты загрузил машинку собственной мамочки. Они, правда, подумают, не орган ли это, и очень удивятся, когда не услышат музыки, машин капут, но твоя мамочка осталась с носом, и кто знает, чего она еще не досчитается.
Не очень-то умно я поступил, сказав, что в наших краях стоят англичане; тут же нашлись такие, в чьих краях стояли русские, и не прошло минуты, как кто-то объявил: действительно, мол, утром одна машинка в футляре красного дерева показалась ему знакомой, а он живет в Фюрстенберге на Хафеле. Нетрудно догадаться, что в воцарившейся тишине каждый задумался над вопросом, не попадалась ли ему знакомая машинка и не сидит ли кто-то из его родных и знакомых теперь без швейной машинки.
Пуговичник обладал особым чутьем, знал, когда вставить словечко; точка в точку на стыке угрюмого молчания и угрюмой ругни он заявил:
— А все-таки, скажу я вам, довольно стыдно, что мы грузим наши собственные машинки, но это еще так-сяк, это же принудиловка. Одно я вам скажу: попадется мне в руки «миле», на которой жена сшила крестинное платье для нашей малышки и костюм для сына к конфирмации, или, скажем, найду машинку, которую сам продал, может, вдове Портновски, в кредит, она кормила восьмерых ребятишек с ее помощью, а может, сыну нашего соседа Карлхену Шлёфу, он подарил матери кабинетную, когда сдал экзамен на асессора, так в этом случае я считаю себя вправе сохранить на память от нее челнок.
Долго ему ждать не пришлось, вот уже один из двух силезских забойщиков спросил, где же найти этот челнок.
Брюнохрис показал нам где, показал, как этот челнок высвободить из ложа, и показал, что шлаковый отвал — самое верное место, чтобы упрятать эти детальки надолго.
— Да, — сказал он, — не думаю, чтоб в необъятной России так быстро нашлись подходящие запасные челноки. Вот когда вся необъятная Россия запоет: тетя Христа, тетя Христа, а машинка барахлиста! Нет, не так, у русских дам нет имени Христа, а так: тетя Настя, тетя Настя, где же у машинки части!
Успех он имел колоссальный, хотя наш хохот и навел конвоиров на мысль, что обеденный перерыв слишком затянулся.
Понятно, я без всякой охоты вспоминаю, что почти столько же челноков побросал в шлак, сколько перетаскал швейных машинок, но, когда меня просили сделать одолжение, я не смел думать о себе. Помню, однажды у меня мелькнула мысль: машинки-то вряд ли предназначены лично маршалу Сталину, — но я быстренько пресек подобные размышления и, сделав незначительное усилие, представил себе, как все было, когда чужеземные солдаты вошли в дом, чтобы отобрать у хозяйки ее швейную машинку.
А тетю Анну, подумал я, или тетю Риттер они тоже могли прихватить с собой, потому как мне казалось, что я видел этих женщин только за механизмами Айзе-е-ека Зингера.
От злости я выбился из черепашьего темпа, в котором мы двигались на разгрузке-погрузке, и догнал Гесснера, едва бредущего по гравию, хотя ему давали самые легкие модели. Он назвался директором банка, и если другие служащие его фирмы обладали такой же комплекцией, так они, верно, не меньше чем вшестером задвигали двери сейфа.