Но в подобной ситуации всегда сыщется находчивый человек. Старосту какого-то барака уговорили одолжить нам деревянную раму его индивидуальной кровати; с этой переносной площадки можно было вписывать в квадраты новые сведения так, чтобы старые не слишком страдали.
А когда мне пришло в голову, что сие творение, над которым десяток людей постарше и пообразованней меня ломают голову, измыслил я единолично, так я сам себе удивился, но тут же сказал себе, что цифры — еще не аргументы. Я, конечно же, не равен десятерым только оттого, что десять человек пыхтят над моей выдумкой, а десятеро в свою очередь не всегда больше одного. Сколько требуется человек, чтобы протянуть нитку сквозь игольное ушко?
И все же, чтоб мной не овладело безразличие, позаботились окружающие. Со мной стали говорить совсем новым тоном: скажи, ты нам завтра придумаешь кроссворд? Или: ох приятель, я считал, мы в жизнь не справимся, или: однако ты нам твердый орешек подкинул!
Мы и ты — весьма своеобразное разделение, и я не знал, можно ли мне по этому поводу радоваться и нужно ли мне вообще радоваться. Ибо до сих пор было не очень-то выгодно выделяться из общей массы.
Ну что ж, я стал кроссвордистом. Вначале прославился в своем бараке, затем в блоке, а далее и по всему лагерю — мастер-кроссвордист.
Я стал человеком с именем, как тенор из Кёнигсберга, что иной раз так прекрасно пел по вечерам. Как пианист из ансамбля с матросским номером. Как майор с «дубовыми листьями и мечами». Как прорицатель из Люксембурга, который был когда-то самым удачливым прорицателем Люксембурга. Как штабс-ефрейтор, который падал в обморок, когда кто-нибудь возьмет да крикнет ему в ухо: работа!
Но было в моем звании и кое-что положительное. Повара — без их пакетов от суповых концентратов мне не обойтись — снабжали меня не только пакетами! Вообще-то они сильно обижались, если человек уклонялся от их благодеяний, но я умел с ними ладить и тогда, когда наотрез отказался стать кроссвордистом только для кухни.
— Парень, это же единственный шанс в жизни, — сказал мне шеф-повар, — получай стол и стул, и ни черта, кроме кроссвордов, не делай. Жрать захочешь, мне словечко скажи, и, чего хочешь, тоже скажи. Пойми, парень, твои кроссворды — это ж как «сила через радость». Я о своих ребятах хлопочу, у них никаких развлечений при этакой-то жратве, а люди их оговаривают, точно они виноваты, что попали на кухню. Это ж все мои земляки-рейнцы, мы за веселый нрав прославились. А что они вовсе делать разучились — это шевелить мозгами, жрать-то они умеют. Согласишься, я сей же час выкину одного мойщика, и ты с завтрева начнешь входить в тело.
Против этого возразить было нечего, кожа на моем заду, сплюснутая костями и досками койки, превратилась в сплошной синяк, а икры на ногах смахивали на икры кандидатов в морг, которых я то и дело видел на каталке во дворе лазарета.
Но хоть живот у меня от голода подвело, я не в силах был преодолеть отвращение к кухонному чаду и помоям, вдобавок я понимал: как прославленный загадочник я человек вольный, каковым ни за что не останусь, если стану штатным развлекателем кухонной братии.
И еще я слишком хорошо знал, что до сих пор ничье царство на кухне не продержалось дольше месяца, за этот примерно срок алчность сжирала любые гарантии, вся шайка-лейка садилась в карцер, и приходили новые люди. Такие ясноглазые в первый день и такие голодные.
Поэтому я заключил с шеф-поваром сделку, нам обоим выгодную: я каждый раз давал ему копию нового кроссворда до того, как чертил его на песке для общества, а он давал мне поесть.
Такой обмен я продолжил и с преемниками этих поваров — помнится, следующими заправляли на кухне выходцы из Бреславля, — однако у нас стряслась такая беда, что весь лагерь в одночасье отвернулся от кроссвордов.
Но пока что конъюнктура была на взлете, и я уже давно собирался использовать хотя бы отдельные из тех многочисленных предложений, которыми меня забрасывали где бы ни встречали.
— Эй, у нас деревня Кикиндемарк называется, не сгодится тебе деревня в Мекленбурге из одиннадцати букв?
— А вот послушай: наша часть стояла в Северной Франции, в Кьеврешэне на Онелле, они сдохнут, а не отгадают, Кьеврешэн на Онелле…
— А я вот что подумал, приятель, вставь-ка дважды «бюст», и оба раза как часть женского тела; допустим, первый «бюст» люди отгадают, так им в голову не придет, что и второй раз отгадка — «бюст». Ох, любопытно, какие нам словечки предложат…