Он резко вывел меня из моего подавленного настроения, приказал отойти от стены и шагать к двери в здании тюрьмы, где меня принял другой тюремщик, и, глянув еще разок через плечо, я успел увидеть, что моего начальника уже нет на дворе.
А в самом здании я увидел, что это тюрьма, и такая именно, какая была мне известна по всем фильмам и книгам.
Поэтому я не стану слишком часто упоминать решетки и замки, я знаю, не я один видел эти фильмы.
Упомянуть хочу лишь, что я очутился в приемной с зелеными стенами, стал лицом к стене и что хоть тут, но оказалась на стене надпись, всего одна, правда; написано было «Ханя», и автор надписи, видимо, знал, почему он ради этой Хани шел на такой риск в приемной.
Потом меня занесли в книгу, и только тут я окончательно понял, что все со мной происшедшее — горькая правда, и с огромным удивлением услышал все свои данные: ведь если они верны, так почему я оказался здесь?
Фамилия: Нибур; имя: Марк; дата рождения: второе сентября тысяча девятьсот двадцать шестого года; место рождения: Марне, Зюдердитмаршен; место жительства: Марне, Прильвег, 4; профессия: печатник; в тюрьму поступил: восьмого октября тысяча девятьсот сорок пятого года. Если мои данные верны? Что значит — если? Они же верны, иначе кто же я такой?
В том-то и вопрос: кто же я такой?
Они предоставили мне спокойное место, чтобы над этим поразмыслить.
X
Нет, они все-таки через край хватили, засадив меня сюда.
Я. конечно же, не думал, что тотчас явится некто и объявит, что произошло недоразумение. Раз ты в это здание попал, значит, ты не без вины, и хотя я, конечно же, считал себя невиновным и жертвой рокового заблуждения, но я понимал: если это заблуждение как-то связано со мной, значит, и я как-то связан с ним, почему-то ведь оно не коснулось никого другого?
Поначалу, когда ты еще не признал вину, каковая дала бы основание для охраны, тебя охраняют куда как строго, поэтому меня на первые полгода засадили в одиночку.
Услышав это, человек неподготовленный решит, что такое испытание должно быть суровым и долгим, верно, таким оно и было, но, если я стану тянуть да размазывать, как оно тянулось на самом деле, изменить мне все равно ничего не удастся.
Мне хочется назвать отдельные элементы, из которых строилось мое бытие теперь, когда мне предстояло новое начало, ибо определить я могу только элементы, для целого у меня нет названия.
О страхе я уже говорил, и даже слишком часто, впредь буду упоминать только о тех случаях, когда он обретал особую силу и остроту. Страх, конечно же, никогда не притуплялся, он был присущ нашему бытию, как присущ мороз Северному полюсу, так чего ж беспрерывно о нем говорить.
Точно таким же привычным явлением был для меня голод, я и сам с трудом читаю рассказы, в которых слишком много говорится о голоде. В конце-то концов, среди нас вряд ли найдется человек — если, конечно, он не очень молодой человек, — кому не приходилось терпеть голод. Хотя основательное знание того или иного предмета не причина затыкать уши, когда об этом предмете заходит речь. Наши излюбленные истории — это все еще истории о любви, а ведь нет человека, который хоть слабого понятия о ней не имел. Правда, о любви другого человека никто другой никакого понятия не имеет. Стало быть, в любовных историях мы можем предполагать некую двойственность, тесное переплетение двух начал — основательного знания и полной неосведомленности.
Но не это сейчас предмет моих забот; я занимаюсь сейчас неким молодым человеком, который попал под двойной надзор, хотя вообще не видит основания для надзора. Я рассказываю о себе и о том, как попал в такое положение, в каком не хотел бы никогда больше оказаться.
Голод — скажу кое-что о нем — был нам не в диковинку; хлеб здесь был какой-то иной, чем в лагере, но его не прибавилось. Пекли хлеб в тюрьме, и, когда ветер особенно злился, он задувал запах пекарни в мое окно.
Днем и вечером мы получали суп из кислой капусты, вечером половину обеденной порции, а ведь и в обед ее едва хватало, чтобы наполовину утихомирить мой голод.
Я люблю супы и умею их варить и потому не могу не указать на изрядную разницу между тем, что нам известно как суп, и тем, что там считалось супом. Это была и впрямь одна вода с недоваренной кислой капустой. Можно, стало быть, сказать, что мое довольствие, как ни крути, сводилось к классической тюремной формуле: хлеб и вода. И вообще большая часть событий в такой тюрьме сводилась к известным штампам, будто некая дальновидная дирекция заботилась о том, чтобы, не дай бог, не разбить мои шаблонные представления и ожидания.