— Тебе петь «Германия, Германия!».
— Воздуху нет петь!
— Тебе петь «Швабы, швабы превыше всего!».
— Воздуху нет!
— Cicho! Петь «Швабы превыше!».
Подобное требование было еще не самой большой бессмыслицей, каковые определяли мое положение, однако, прежде чем отправить человека в последний путь, ему дают поесть, да еще разные изысканные кушанья, и я даже подумал, что по этому обычаю можно представить себе, как был некогда устроен мир: прежде чем тебя изгоняли из него, тебя последний раз кормили, так ты хоть раз в жизни, да получал всякие изысканные блюда и ел досыта, — по этому обычаю я понял, что далеко не самые сытые пользовались преимуществом отправляться на тот свет с чужой помощью, хотя для подобного вывода, пожалуй, не нужно было размышлять над обычаями, и, стоя на цоколе из утрамбованной капусты, на которую соль уже оказала свое разъедающее действие, я не считал себя на достаточной высоте, дабы предаваться размышлениям над юридическими традициями прежних времен. Я только считал, что со мной поступают несправедливо, и понимал, что поколебать мнение того, кто со мной так поступает, полагая, что поступает очень даже справедливо, у меня есть один способ — указать ему по крайней мере на самое малое из всех имеющих ныне силу противоречий.
— Так что же: cicho или петь? — крикнул я.
И он крикнул, но на этот раз уже по въевшейся привычке:
— Cicho! — Но потом крикнул еще: — Чего там?
— Подвал набит! — закричал я.
Я не закричал «Как я выберусь?», но словам «Подвал набит!» я придал интонацию слов «Как я выберусь?».
Он меня не торопил и сам не торопился и после паузы ответил:
— Ты думает, я не знает, какой подвал?
Я довольно точно представлял себе, какое останется пространство между цементными стенами и настилом из будущей кислой капусты, но ему я крикнул:
— Знаете!
— Ты думает, — ответил мне он, — я капусту в первый раз делает?
Я изо дня в день получал порцию этого добра, и на вкус оно было таким, словно капуста выросла много-много лет назад, а потому я крикнул:
— Нет, я этого не думаю.
И тогда он сквозь дверь задал мне вопрос:
— Так кто сказать, когда подвал набит?
— Вы! — ответил я, но как раз в эту минуту в люки посыпался следующий морген капусты, и оттого слова мои звучали весьма обескураженно.
Утешительной была все-таки мысль, что страж мой пока еще сидит у двери и даже кое-что мне разъясняет, хотя вообще-то в его обязанности это не входит и в самом деле ему по должности не положено. Каким-то непонятным образом утешал меня и тот факт, что соль подходила к концу, и как только я обнаружил наличие у себя огромного резерва разума, побудившего меня наполнить карманы гимнастерки остатками соли, и самым неразумным образом сказал себе при этом, что если я хочу всю эту уйму соли употребить, то мне понадобится прожить еще очень и очень долго, я ощутил одну из тех вспышек сумасбродства, на какое всегда способен, когда отчаяние уже миновало, и пустился, правда уже чуть свесив голову, выписывать последние круги по уже забродившей капусте, аккомпанируя себе кашлем, который звучал для меня мотивом песни «Германия превыше всего»:
— Мы соленую капусту солим не в последний раз, в бочках пусто не бывает, выполняем мы заказ!
И только стал придумывать продолжение, как тюремщик снова крикнул:
— Cicho!
Но на этот раз он крикнул уже не в дверь, а со двора, в один из капустных люков, и еще он крикнул:
— Давай соль! — И еще: — Давай руку!
И, увидев там, наверху, где небо сливалось с землей, руки, что ждали моих рук, я ничком бросился на скат желоба, вытянулся и поехал вверх тем же манером, каким едут вверх бочки с кислой капустой, и содрал себе при этом кожу с только что вымытых коленок.
Чужой надзиратель вернул меня моему надзирателю; тот оставил мне, правда, всего один карман соли из четырех, но не много понадобилось времени, и я уже мечтал о моргене свежей капусты к этой соли.
Первая мирная зима была такой же суровой, как и первая военная, и утром, просыпаясь, я видел, как в ту, так и в другую зиму, сплошь белые заиндевевшие окна. Мирная зима была тем лучше для меня, что мне не приходилось ни с кем делить спальню. В первую военную зиму отец был еще дома, и брат тоже, получалось нас четверо в одной спальне, и это, пожалуй, даже удовольствие, когда тебе четыре годика, но когда тебе скоро четырнадцать, а родителям еще далеко до сорока, так это не слишком большое удовольствие; и теплее в комнате для четверых не становится, когда на дворе трещит мороз; только растет ворс ледяных узоров на окне, и вода в ведре, — вода по крайней мере чистая, — иной раз к утру замерзает.