От первой компании, в которую я попал в тюрьме, я и сегодня не в восторге.
Уже несколько дней в коридорах тюрьмы стоял какой-то шум, ругались тюремщики и громко роптали заключенные-поляки, и главное, уже давно по тюрьме распространялась какая-то новая будоражащая вонь; и потому я вздохнул о облегчением, когда однажды вечером Шибко выпустил меня в коридор, крикнув:
— Szybko, szybko! — И: — Клопи, клопи!
При этом он исполнил пантомиму, изобразив себя шестиногим, с другой же стороны — усыпанным зудящими шишками, и я его понял. Я оспорил, правда, наличие клопов в моей камере, и он бы мне поверил, знай он всю меру ненависти и отвращения, какие я испытывал к этим насекомым, но он обо мне ничего не знал и потому дал понять той самой связкой, что я должен очистить помещение, да притом szybko.
Очистить — значит, если у тебя нет имущества, переступить порог и ждать, лицом к стене. В мою камеру в двойном облаке вони вошли двое дежурных; там они что-то проделали с бумагой и приспособлением для окуривания, затем заклеили дверь с внешней стороны, после чего совершили надо мной нечто странное: один встал рядом, держа в руках ведро, второй сунул мне шланг за воротник и с помощью насоса обдал мне спину струей какого-то вонючего порошка. После чего сунул шланг мне за пазуху и в штаны, как спереди, так и сзади, при этом оба клопомора вели оживленный разговор. Пан Шибко потребовал, чтобы я проделал кое-какие гимнастические упражнения, и когда счел, что порошок по мне распределился, отвел в конец коридора, где мне опять пришлось, ждать, лицом к стене.
Но вот щелкнул «глазок», звякнула связка ключей, открылась дверь, раздалась команда «смирно!», что-то кому-то приказал пан Шибко, что-то он приказал мне, взмахнув выразительно связкой ключей, и я уже стою в другой камере, едва ли не целом зале. Кругом сидели на койках или стояли и глазели на меня люди самого разного возраста, в самой разнообразной одежде и в самом разнообразном настроении. Рядом со мной сразу же выросли два этаких здоровенных дуболома, выжидательно глядя на человека в бриджах, за которым, видимо, было слово. Рядом с ним стоял пожилой человек, который, как мне показалось, стал говорить одновременно с шефом. Один говорил по-польски, другой по-немецки, но из-за кажущейся синхронности я не сразу понял, что имею дело с оригиналом и переводом, я же привык слышать, как переводчики в бараках каждую фразу своего начальника предваряли словами: «он говорит».
Пожилой господин отказался не только от этой формулы усердия и в то же время отмежевания, он в точности воспроизводил даже все изменения в тоне говорившего, правда, он едва их обозначал, но вполне приметно. Он демонстрировал, так сказать, металл в голосе, когда шеф говорил с металлом в голосе, и сигнализировал о грозовой опасности, когда шеф угрожал грозовыми раскатами.
— Хайль Гитлер! — выкрикнули они, но я, уже наученный горьким опытом, на это приветствие не ответил.
Правда, один дуболом наподдал мне коленкой в зад, но ответь я, как некогда полагалось, так наверняка коленки двух дуболомов прошлись бы не только по моему заду.
— Нам приказано дать вам приют на одну ночь, — заговорили шеф и пожилой переводчик разом, но понимал я только одного. — Нам сообщили, что ваша квартира на эту ночь загазована, как будто это — вас могли бы и спросить — причина выдворять людей. Мне поручено, — продолжал польско-немецкий дуэт, — обеспечить вашу сохранность; вас ожидают живьем в высших инстанциях, что ж, мы им обеспечим желаемое.
Далее польский голос стал тоном выше, а немецкий продемонстрировал мне повышение, они двуязычно кого-то вызвали, приказав подойти к нам, и когда этот кто-то вышел к нам, то оказалось, что это молодой парень с рассеченной губой и распухшими глазами, ему был отдан двухголосный приказ плюнуть мне в лицо.
Трижды парень покачал головой, и трижды я слышал вопрос: долго я буду ждать, что и по-польски никакой не вопрос, и теперь шеф говорил все тише и тише, переводчик в точности следовал за ним, потом шеф ткнул в мой маскхалат, и переводчик тоже вроде бы воспроизвел его жест, и оба стали внушать парню, ему, мол, наверняка не раз и не два, когда он видел эти пантерьи пятна, мечталось убить, мечталось вцепиться в горло, сейчас для этого, правда, тоже момент неподходящий, поскольку kierownik’и договорились с ними о моей безопасности, но, если кто-нибудь харкнет мне в глаза истинно еврейским харком, я, надо думать, не подохну, так прошу.
Признаюсь, того, что мне пришлось в эти минуты осмыслить, было многовато; я улавливал отдельные слова, но в толк их взять не мог; я отмечал какие-то пустяки, к примеру, что у переводчика один раз не нашлось подходящего выражения, а такое слово, как «харк», у него прозвучало премерзко; но самое главное я понял только тогда, когда парень в меня плюнул. И когда дуболомы надавали ему оплеух. И когда шеф и его толмач объявили ему, что они благодарят его; они-де хотели лишь показать, что получается, когда дирекция тюрьмы ходатайствует о безопасности пантеропятнистого.