Надо полагать, любые проверки выдерживают только истории, замысел которых хорошо продуман: ведь если возникнет хоть единое сомнение, любой замысел потерпит крах.
Я очень ладно рассчитал, каким образом та женщина допустила ошибку, но случались часы, когда я доходил до мысли, что та женщина моим обвинителям вовсе не понадобилась бы — я знал куда больше, чем она. Однако тогда я решил сам проверить себя методом, которым овладел совсем недавно: я подверг себя опросу, подобно тому как подвергло меня опросу жулье, и, став собственным прокурором, я сам себе вынес оправдательный приговор. В моей биографии не было места убийствам в Лодзи, иначе говоря, в Лицманштадте; я в тот город с меняющимся названием вошел в деревянных башмаках, и за тех мертвецов, которых я не знал, мне уже однажды досталось, тем более я должен настаивать на том, что я тех мертвецов не знаю. И убийц их тоже.
Конечно, я слишком много уделял сам себе внимания, но ведь другие вообще никакого внимания мне не уделяли, вот отчего так получалось.
Под «другими» я подразумеваю тех, кто засадил меня за решетку, но среди тех, кто держал меня за решеткой, кое-кто все же проявлял ко мне интерес. Точнее говоря, надзиратель Шибко проявил ко мне интерес.
Поначалу я решил, что он задумал для меня ужесточение режима, когда он привел ко мне в камеру переводчика и разъяснил мне с его помощью, что отныне я обязан на утренней и вечерней поверке рапортовать, обязан, как все другие старшие по камере, стоя навытяжку, отчеканивать:
— Пан надзиратель, камера тридцать первая, количество человек — один. Присутствуют все!
А на пожелание спокойной ночи я должен рявкнуть в ответ:
— Спокойной ночи, пан надзиратель!
И все это, само собой разумеется, по-польски. Итак, переводчик остался. Ему я в осторожных выражениях высказал свои соображения об этом новшестве, на что он ответил:
— Ах, пустяки, разве вы так уж заняты? Мои правонарушения еще никогда не доводили меня до одиночного заключения, но, говорят, смена впечатлений весьма желательна.
Мне очень хотелось осведомиться о его правонарушениях, но для него полученное задание было важнее разговоров, и он обучил меня польской формуле рапорта, из которого стоящий передо мной человек поймет, что я имеюсь в наличии.
— Panie oddziałowy, starszy celi melduje… — пан надзиратель, старший по камере рапортует…
И еще:
— Dobranoc, panie oddziałowy! — Спокойной ночи, пан надзиратель!
Я до сих пор помню эту формулу, хотя не хотел бы никогда больше пользоваться ею, а привычка выкрикивать именно пожелание спокойной ночи еще долго давала себя знать в дальнейшем, в моей уже вполне гражданской жизни. Переводчик, ставший теперь моим учителем польского языка, наставлял меня в своей всеобъемлющей манере и обучал не только словам, но и разъяснял, какая сила звука считалась в этом доме подобающей, а также какая выправка и выражение лица приличествуют обитателям этого дома. А поскольку все обстояло именно так, как дал он понять своим насмешливым вопросом, поскольку мне и правда больше нечего было делать, я очень скоро освоил и приветствие, и формулу рапорта и узнал, что пан Шибко, видимо, хорошо ко мне относится, ибо вечерний рапорт и для меня, и для него стал каким-то подобием вечерней беседы, что другим тюремщикам представлялось едва ли не чудом.
— Нечего иронизировать, — сказал мне переводчик, когда я поначалу весьма скептически говорил о себе как о собственном старшем по камере. — Вы думаете, для вас изобретут особую формулу? Если я до сей поры понимал вас правильно, так вы вовсе не горите желанием считаться здесь особенной персоной. А местный ритуал рапорта не намного курьезнее, чем порядки у военных: господин унтер-офицер, рядовой Нибур просит разрешения господина унтер-офицера пройти мимо! Вы что, считаете это более разумным?
— Рядовой мотопехоты, — поправил я.
— Это звание выше?
— Нет, но точнее.
— Если точнее, так прекрасно. В вашем положении следует придерживаться точности.
— Известно вам что-нибудь о моем положении? — спросил я, страстно желая хоть что-нибудь узнать, и сам удивился, что обращаюсь к постороннему с вопросами о своей судьбе. Но, заметив собственное удивление, я подумал: так, значит, ты все-таки многолик и почему бы тогда одному из вас не быть старшим? Я уже понял, что подобное многократное отображение неизбежно, но смутно сознавал его опасность и потому попытался сосредоточиться на беседе с переводчиком.