Надо думать, нижеследующее обстоятельство зависело от положения на служебной лестнице того или иного начальника: чем выше служебное положение, тем довольнее бывают начальники доброй волей нижестоящих. Начальник тюрьмы был чрезвычайно доволен; он кивнул в ответ на мой рапорт, словно сам научил меня так прекрасно говорить по-польски, он кивнул пану Шибко, словно он вычистил мою камеру, и, кивая, обошел вокруг меня, стоящего навытяжку, и, так как теперь дошла очередь до похвалы, он похлопал меня по спине, потом по груди и сказал:
— Хорошо, эсэс.
Точно гром грянул среди ясного рождественского неба и вырвал меня из краткого состояния счастья, страх вновь обуял меня, и я завопил — ах, теперь это было уже все равно, — я завопил опять на весьма дальневосточном польском:
— Пан начальник, старший по камере рапортует: я не эсэс, я — солдат!
Пан naczelnik даже не шелохнулся; понятно, человеку его профессии и не такие признания делают; он только еще раз шагнул ко мне, ухватил рукав моего мелкопятнистого маскхалата, поднес мою руку чуть ли не к самим глазам и тут же отпустил ее.
По-видимому, начальник понял, что я собираюсь убеждать его, и, будучи не прокурором, а почетным гостем, перебил меня на полуслове вопросом:
— Ну как, солдат, селедка хорош?
А я, подстегнутый обрушившимся на меня счастьем — возвращенным мне родовым именем, — заорал в ответ:
— Так точно, panie naczelniku, селедка хорош!
Начальник кивнул мне, кивнул пану Шибко, и они вышли.
После Каспара, Мельхиора и Валтасара в моем хлеву побывал еще и бог-отец.
XIV
Так бесшумно вступать в новый год мне еще никогда не приходилось, никогда не приходилось прежде, никогда не придется впоследствии. Думаю, виной всему была нищета, а не страх перед пальбой, что напомнила бы о громозвучных временах. Не такие уж люди трусы, и в Варшаве они тоже не трусы. Я уверен, они залили бы яркими огнями развалины своего города, будь у них необходимые средства.
В караулках тюрьмы этих средств было достаточно, но они не предназначались ни для новогоднего веселья, ни для шумного вступления в Новый год, и уж если в подобных заведениях палят с вышек, то вовсе не серебристыми шутихами и золотоогненным фейерверком.
В лагерях палили частенько, но редко по серьезному поводу.
В тюрьме же все было тихо-мирно, здесь в «вороньих гнездах» сидели пожилые люди, они не бабахали по привидениям и умели мириться со скукой.
Должен признаться, я точно не знаю, что такое скука: редко случалось, чтобы я не знал, как распорядиться своим временем и собой. На первых порах, когда в тюрьме все жаловались на скуку, мне иной раз хотелось сказать, что я не понимаю их, но, зная сказку про парня, который отправился бродить по свету, чтобы узнать, что же такое страх, я остерегся. Его, не обладающего полным набором обычных слабостей, старательно пичкали советами; и развязка той сказки всегда представлялась мне сомнительной. Вопль молодожена, вот теперь, мол, ему страшно, когда юная супруга пустила ему в постель живую рыбу, как-то не слишком вяжется с происходящим; мне представляется, что парню просто до чертиков надоела слишком уж назойливая помощь. И потому я тоже не стремился к чужой помощи, чтобы узнать, что такое скука.
Тюрьма вопреки распространенному мнению совсем не то место, где у тебя уйма свободного времени, но вполне может быть, что человек скучает, если ему известна причина, и приговор, и грозящие пятнадцать лет. Если же тебе ничего ровным счетом не известно, тогда ты начинаешь психовать. Но я не хотел, чтобы этот психоз завладел мною, и потому заставлял вовсю работать свою голову.
Пришлось ей еще раз пропустить сквозь себя все мои школьные познания, в той мере, в какой я в силах был их припомнить. Я требовал от нее наизусть тексты, которыми фиксировал, будучи на службе у старичков Брунсов, общественную жизнь Марне на поздравительных и благодарственных открытках, а также траурных извещениях. И к имени, которое я вспоминал при этом, голова должна была выдать с возможной полнотой имена всех родичей, к нему относящихся, я вновь проходил по улицам, что вели к этим людям, считал дома, деревья, тут ждал злой собаки, там надеялся углядеть кругленький задик. Я вновь перечитывал книги и кое-какие только теперь понимал. Я вел, в тех рамках, какие были возможны, обращенную вспять воображаемую жизнь и жестоко распекал себя, поймав на вопросе о грядущем.
Мечтать о завтрашних радостях было бы не так уж предосудительно, но мне пришлось раз и навсегда запретить себе этот путь, ибо в будущем я видел только довольно страшные картины. И когда я представлял себе свои перспективы, мне открывались весьма грустные перспективы.