Как и я, она отдалила себя от окружающих. Но у нее была другая причина. Именно здесь она стала таким холодным и отстраненным человеком. Если бы у нее появилась привязанность, это усложнило бы ей работу. Мне было интересно, в какой момент она стала такой? Был ли кто-то, кто ей понравился? Что-то случилось с этим человеком? Знала ли она, что я не выберусь отсюда живой? Была ли та кровь на плитке в ванной упомянутого человека?
Она проводила меня до моей комнаты. Поверх фанеры лежал жесткий матрас, другой мебели в комнате не было. Ни подушки, ни простыни, только матрас. Не было даже окна. Только матрас.
Я легла на него и свернулась калачиком на синем матрасе, готовая расплакаться, но слезы все не шли. Поэтому я продолжала неподвижно лежать, погруженная в свои мысли, гадая, что делает Олли, наслаждается ли он компанией алкоголя и Бриа во время их ночной вечеринки или вынужден сидеть в одиночке после инцидента в коридоре. Думал ли он обо мне?
Олли плакал. Я видела раньше, как плачет мой отец, но это не подействовало на меня так, как слезы Олли. Наблюдать за тем, как он плачет передо мной, только усилило боль в моей груди. Как будто кто-то взял кинжал и пронзил мое сердце, а затем провернул рукоять. Было больно, и я знала, что, если бы Джейк не оттащил бы меня, я бы сделала все, чтобы быть рядом с ним. Я бы вытерла его слезы и обнимала его, как делал он, будучи моим ангелом в самые темные часы. Олли плакал, и теперь он был один. Или не был?
В любом случае, я ничего не могла с этим поделать. Я не в состоянии изменить то, что уже произошло.
Дверь в мою комнату открывалась много раз, и маленькая женщина предлагала мне еду, но я постоянно отказывалась. Трудно было сказать, сколько времени я оставалась в позе эмбриона, уставившись в пустую стену. Не было ни солнца, ни луны, и не было часов над дверью — только белые стены с мягкой обивкой и этот гребаный синий матрас. Ирония заключалась в том, что именно этого я и ожидала, когда выходила из лимузина в первый день своего приезда. Психушка оказалась такой, какой я ее себе и представляла.
Не изумрудные глаза, не покрытая татуировками кожа и не прекрасная душа.
Я никогда не представляла себе Олли.
Я никогда не предвидела его в своей жизни.
В конце концов, мой желудок перестал урчать, пока я пребывала в своем мрачном состоянии. Мое тело дрожало, а боль в груди становилась все сильнее и глубже. Я пообещала, что буду беречь огонек, горящий внутри меня, но это было трудно, когда его не было рядом. Мое тело боролось, а разум медленно терял равновесие. Желая увидеть его лицо, я зажмурилась и представила, как шевелятся его губы, когда он читает мне. Боль в моей груди вспыхнула, когда я вспомнила, как он целовал меня, как он смеялся. Боже милостивый… его смех.
Это был самый искренний смех, в котором учавствовало все его тело. Когда он смеялся, то всегда тянул руки к лицу, а глаза превращались в щелочки. Иногда он пальцами касался глаз, иногда опускался на колени, но больше всего мне нравилось, когда он хлопал в ладоши и хохотал.
И то, как Олли занимался со мной любовью.
То, как он заставлял меня чувствовать себя живой.
То, что он заставил меня чувствовать.
Низкий стон завибрировал внутри меня, и я подтянула колени к груди. Ничто не заставит боль утихнуть. Медленно нарастающая паника взяла верх надо мной, и мои всхлипы превратились в крики.
Я кричала до тех пор, пока мой голос не сорвался, а в легких не осталось воздуха. Повернувшись к гребаному матрасу, я выместила злость на нем, прежде чем начала дергать себя за волосы и царапать руки. Мной овладела мания, и я била гипсом по цементной стене, пока он не треснул. Затем я сорвала его и швырнула через всю комнату.
Истерика.
Все, чего я хотела, — это выбраться из этой комнаты. Все, чего я хотела, это, блядь, вспомнить. Почему я не могла вспомнить? Почему я делала это с собой?
Дверь распахнулась, и я набросилась на того, кто стоял на пути, но оказалась не готова к тому, что потеряю сознание, прежде чем смогу до него добраться.
Мое сознание проснулось раньше тела. Мне хотелось протянуть руки к своему пересохшему горлу, но я не смогла ими пошевелить. Когда я открыла глаза, надо мной стояла доктор Конвей, читая в руке бумагу. При виде нее меня накрыла волна облегчения.
— Хорошо, ты очнулась, — сказала она с улыбкой. — Я беспокоилась, что они дали тебе слишком много успокоительного.
— Как долго? — спросила я. Казалось, что мое горло вскрыли ножом.