— Оган Смогич, вас желает видеть отец.
Домовой отцовского поместья – крепкий, жилистый, вечно растрепанный седовласый дядька в добротных одеждах и с моноклем на левом глазу, уже триста лет держал домовладение рода в ежовых рукавицах. Он возник перед наследником и подал руку, помогая спуститься с трапа.
— Как Зей и Мын?
— Близнецы живы, но в сознание не приходят. Вас ждут в семье.
— Мне нечего там делать.
— Но, сударь…
— Что сударь? Как мое присутствие поможет братьям? Какое я вообще имею право быть там после всего? Хватит, Белян. Нет более никакой семьи, и не будет более.
Домовой сокрушенно покачал головой. Это был далеко не первый срыв наследника на его памяти. Тут ничем не поможешь – только ждать. Хотя затянул, конечно, хозяин с объяснениями. Теперь даже если притащить юного Огана в родительский дом, да под ясные очи наскоро выбранной невесты, пошлет всех к Волосу и будет прав. Эх, не подготовил Гор Смогич наследника, боялся правду рассказать, теперь проблем столько, что и лаптем не расхлебать. А что поделаешь, когда сын упрямее отца.
— Что велите передать хозяину?
— Скажи, что я запил.
Оган потер подбородок, решив, что в принципе идея здравая и вполне себе исполнимая. Махнул отцовскому домовому на прощание и уехал к себе. Дома заперся изнутри, сгрузил на стол вещи, сбросил сапоги, достал кусок буженины из холодника, откупорил бутыль крепленого, выудил из-под кресла шипящую кошку и поднялся наверх в спальню.
— Не возмущайся, сударыня Настасья. Лучше вот, на пуф садь. Нет. На стол нельзя, я ж не яга, чтоб котов на стол пускать. А ты, красавица, не ведьмин Хранитель. С тебя вообще толку — одни расходы. Мышей не ловишь, корм ешь такой, что мясник уверен, что я садист. Нет... Гедонист. Тьфу ты! Гурман. Короче, как называется тот сумасшедший, кто кроличье суфле заказывает трижды в неделю, и еще трижды паштет из утиной печени, а по воскресеньям язык говяжий? Не смотри так на меня, язык я и сам люблю. И балыком поделюсь, если мурчать продолжишь, а вот херес тмутараканский не дам. Самому мало, а бегать за ним в подвал неохота. Ты мне, девушка, просто для компании нужна, так как не положено князю наследному в одного напиваться. Хотя как отец узнает, что я первородный огонь отдал чужой невесте, так сразу меня наследства и лишит. И придется тебе на куриные головы переходить. Только не вздумай мне их на подушку таскать! Я предпочитаю спать один, ну или с красавицей в обнимку, на худой конец. Хотя в последнюю неделю у меня этого сна как совести у банкира. Зато знаешь, Настасья, что я в документах старых прочел? Оказывается, раньше Смогичи, ну тогда, когда еще они пернатыми змеями оборачивались, вот еще какую штуку умели. Если собирались близкие родственники, соединялись магиями, то превращались в чудище многоглавое. Хочешь три пасти, хочешь шесть. И не убьешь такого: покуда одна голова цела, остальных оживить можно. Представляешь, как Зей с Мыном развеселятся, когда я им расскажу такое?.. Они ведь сказки любят... Мне Зейка как-то говорил, что не верит в то, что наш предок Коща убил… – Оган замолчал и уставился на собственные руки. Пальцы дрожали. Тишина рвала барабанные перепонки. — Да даже если бы и убил. При чем здесь мои братья? Они-то каким кряжем к старой распре? Молчишь. Конечно, о чем тебе со мной разговаривать? Сидишь тут мне, гостей намываешь. Но никто не придёт. Я позаботился о том, двери плотно запер.
— Здрасте. А зачем вы кошку побрили, ей же холодно!
Последнее, что ожидала увидеть Василиса за дверью, так это комнату молодого Смогича. Сам хозяин нашелся тут же. Он полулежал в кресле, водрузив на банкетку ноги, и пил прямо из бутылки. Сверху на нем сидела розовая лысая кошка в белой вязанной жилетке, и поглощала огромный кусок буженины.
Рот тут же наполнился слюной.
Сам промышленник был, как говорят, краше в гроб кладут. Всклокоченный, помятый, не бритый. Он ошалело уставился на кошку, потом на Василису и хрипло произнес:
— Я не брил… она сразу такая… а матушка сжалилась и душегрейку связала.
— Заботится, видать.
Оган пожал плечами. Мать проявляла заботу обо всех, кроме своего старшего сына. С другой стороны, какое до этого боярыне Сабуровой должно быть дело? Как она вообще прошла? Приблизилась, стала над ним, чешет за ухом Настасью, а кошка рада, не шипит. И Василиса ядом не плюется. Стоит, смотрит молча сверху вниз, молчит. Идиллия. Выпрямилась, обошла его, словно он часть интерьера, дернула шторы и распахнула настежь окна. В комнату влилась изумрудным цветом ночь. Оган согнал на пол кошку, поднялся, желая соблюсти хотя бы остатки приличий, но Василиса не обратила на него никакого внимания. Выглянула из окна и вдохнула полную грудь морозного воздуха.