Василиса сначала ощутила ровную поверхность под собой, потом прислушалась к собственному дыханию, радуясь тому, как размеренно, спокойно, без свиста и хрипов, проходит воздух через легкие. Ощутила тяжесть колючего одеяла на голой коже, мягкость света, оглаживающего веки. Вспомнила, кто она, и даже успела понадеяться, что все злоключения, произошедшие с ней, — лишь сон. Но тут пришла боль. Скрутила тело, доказывая реальность воспоминаний. Василиса застонала.
— Не сдерживайся, деточка. Голоси. Через звук и боль выйдет. Ее вообще, проклятую, в себе держать нельзя. Иначе темным хладом отравит тело.
— Боль — это лишь защитный сигнал организма на повреждение тканей, — прохрипела Василиса и повернула голову на звук. С трудом разлепила каменные веки, силясь рассмотреть ту, что приняла ее.
Над постелью стояла женщина: плосколицая, с белыми, без зрачка и радужки, глазами. Черные, жесткие волосы незнакомки были завернуты так, что казалось, будто из головы у нее растут два крепких рога. Перед кожаной короткой рубахи пестрел всевозможными бусинами, лентами, косточками, лапками, перьями и прочими оберегами. Возраст хозяйки не поддавался прочтению, впрочем, как и выражение бесстрастного лица. Она протянула Василисе исходящую паром чашку.
— Жирный бульон, вкусный. Пей. Подняться можешь? Кости я тебе срастила. Хорошие кости теперь, крепкие. Носи на здоровье! Земля мало взяла. Лавиной в Поясовых горах, ночным детским плачем и гибелью цветка герани у одного промышленника. Неплохо, ей-ей хорошо. Была б ты чародейкой, дороже обошлось бы. Чародеек Эфир держит, Земля не любит, дорого просит.
Василиса приподнялась. Тело ныло, но острой боли, как при переломах, не было.
— Ты лекарь, магичка? Как ты меня вылечила? Сколько я без сознания пролежала? Мне к Калин-мосту надо. – Василиса поморщилась. По горлу словно теркой прошлись.
Странная женщина ткнула пальцем в чашку и уставилась на Василису белесым, немигающим взглядом. Боярыня отхлебнула бульон и едва заметно скривилась от рыбного вкуса. Первый глоток дался тяжело. Питье обжигало губы, коробило больное горло, лавой стекало в нутро.
Но постепенно вернулось умение воспринимать мир и делать выводы. Она огляделась кругом. Простой бревенчатый сруб в пять шагов. Без окон, зато с печкой-лежанкой во всю стену, земляным полом, пыльными вязанками трав и всякой снеди. В добавок ко всему этому жуткого вида хозяйка. Порог. Стоило сразу догадаться, что занесло ее в Северный феод, к чуди белоглазой. А может, и вовсе в Межмирье, тогда до Калин-моста и впрямь рукой подать.
Хозяйка, убедившись, что гостья покладисто пьет бульон, села, взяла в руки нож, кость и принялась из нее что-то вырезать, ворча про себя:
— Мааагичка. Слово-то какое юркое. Откуда только вылезло! И что несет? Неясно. А по большому счету, за какими словами не прячься, Кощъ все равно найдет. – Потом подняла свои бесцветные глаза на Василису, посмотрела в упор и твердо, четко выдала вердикт:
— Не она. Но причастная. Первый вестник, первый ключ. Малая косточка, брошенная в чан, создаст большой шум и разбудит Коща магам на погибель. Поспешать надо. Хотелось бы помереть к тому времени, а дел еще невпроворот. Гой, Премудрая, может останешься мост сторожить? Я тебя на заставу определю, будешь к жениху своему в Навь на вечёрки хаживать.
Василиса дернулась, отчего остатки бульона разлились на постель.
— Мать честная! – чуда всплеснула руками. — Кто ж теперь пожар в Лесном феоде тушить будет?! — она выхватила у Василисы чашку, замерла, словно прислушиваясь к миру, потом пробубнила: «Никто видать. Дороже выйдет», — и разбила ее об пол.
— Так хоть узнают пораньше. Эх. Жалко. Хорошая была чашка, полезная. И не смотри на меня своим лекарским взглядом. Не скудоумная я, это в тебе знаний о мире меньше, чем в той чашке, что я нынче с полом встретила. Полу-то хоть бы хны, а чашка вдребезги. Зато великой цели послужила. Хочешь, как она? Нет? И у меня оставаться не хочешь? Я б тебя землю слушать научила. Жааль. Молодец, тогда помни кто ты, и не забывай зачем ты отправилась в Навь.
— Я и так…
— Вот и умница, — не дала договорить чуда. — Там у печи бадья с водой. Мойся до бела, да надевай чистое. Я тебе платье свадебное подготовила, чтоб в этот раз ты жениха чин по чину встретила. Блуза – паучий шелк. В мороз греет, в жару студит, от ветра кроет. Душегрея – куний мех. А шаровары-то! Эх, видел бы их мой дед… Монисто тебе дам золотое, колты эмалевые. Царицей станешь. Василисой Премудрой!