Царицей Василиса становиться не собиралась, потому промолчала, не желая лишний раз спорить со странной хозяйкой этого дома, а вот от мытья не отказалась.
Пенная, горячая вода забрала беспокойства последних дней, наполнила силами. Страх перед неведомым отступил, затаился, не получая подпитки. Чего бояться в тепле и сытости? Тревога не еда, какой толк ею впрок напасаться?
Намытая, распаренная, разомлевшая после горячей воды, Василиса приняла от чуды свадебный наряд и ахнула. Хозяйка не шутила, то и впрямь были штаны, бранного тканья блуза и короткорукавная свита на меху. Все пошито по моде тех давних времен, когда и мужчины, и женщины магическим повозкам предпочитали лошадей, а переговорам — сражения…
— Я не надену этого! Срам какой девице в шароварах ходить!
Чуда на это лишь часто-часто закивала и, ни слова не говоря, поманила Василису пальцем. Та последовала, как есть, нагая. Хозяйка откинула полог, ткнула в дверь пальцем. Василиса толкнула ее и вывалилась из избы на чистый, слепяще-белый снег.
Хлопнула дверь.
— Впусти! – Василиса забарабанила в дверь кулаками. В ответ тишина. – Да впусти, ты что творишь?! – И снова молчок. — Открой, надену я твои штаны!
Дверь притворилась на самую малость. В щели показался хитрый белесый глаз.
— Свои я сама ношу, уже поди годков восемьдесят, и еще столько же носить буду. А ты стой на морозе, если срам от тепла отличить не можешь.
— Могу! Впусти, холодно очень.
— Ну заходи, раз тебя любовь не греет.
Василиса переступила порог. Разогнала табун мурашек, растерла руки и покаялась:
— Прости меня. И спасибо тебе за все: и за одежду, и за еду, и за приют.
— И за лечение, — хозяйка подняла указательный палец вверх. — Ладно, полезай в печь. Перепекать тебя буду. Уж много в тебе лишнего, наносного.
Она отворила заслонку печи. Василиса с сомнением посмотрела внутрь.
— Я туда не помещусь.
— Откуда ты знаешь? Пробовала?
— Нет.
— Вот и полезай. Странная ты. Имея собственные глаза и уши, доверяешь чужим языкам.
Делать нечего, пришлось Василисе в печь лезть. Поставила колено, следом еще одно. Согнулась в три погибели и протиснула себя. Внутри и впрямь оказалось просторно, парко и, что уж совсем странно, светло. Чудка захлопнула заслонку и прислонилась к ней спиной. Василиса растянулась и закинула руки за голову, разглядывая удивительное место. Время вытянулось карамельной патокой. Стенки мерцали, словно звезды на ночном небе. Вновь накатило блаженство. Захотелось закрыть глаза и заснуть.
— Исключительно на собственных наблюдениях мир не познаешь! – ответила Василиса, скорее себе, чем старухе.
— Начни с малого. С себя, — прогудело снаружи.
— Я — не мир.
Заслонка заскрежетала. В просвете появилось плоское лицо чуды.
— Ты уверена? Ладно, вылезай. Из тебя каши не сваришь.
— Правильно говорить «с тобой».
— Одними правильностями сыт не будешь, — хозяйка протянула Василисе одежду. Боярыня приняла ее на этот раз без пререканий и принялась натягивать.
Расчесала и переплела косу, убрав ее наверх. Волосы больше не мокли. Но оставлять накосник не хотелось. Он, словно единственный мост, связывал ее с прошлой жизнью. С родным миром. С тем, чего она так легко лишилась.
«А было ли там хоть что-то стоящее? То, к чему можно вернуться? Дом? После смерти матери он стал чужим. Семья? Велимир был моей семьей. Чаще в мечтах, чем наяву, но и этого больше нет. Служба? Да, я люблю лекарское дело, но каждое проигранное Макоши сражение отставляло кровоточащую рану на сердце. Я ведь могу назвать по имени каждого, к кому Двуликая повернулась костлявой стороной. И помню задорный взгляд ее живого глаза, уставленного на меня. Живи и помни, Василисушка, всех, кого не спасла. Поэтому, может, Велимир и прав был, предлагая домашнюю практику. Выла бы, на стену лезла, а личный погост не полнила».
Чуда внимательно наблюдала за тем, как Василиса повертела накосник, потом взяла его за концы ленты и повязала, словно бармы, на груди. Спрятала под блузу. Повернулась вся сосредоточенная, но при этом, по глазам видно, ничего так для себя не решила. Нет якоря. Как такую в Навь пускать? Сгинет, заблудится. Ведь хорошая девка, неглупая, да только много в ней шелухи наносной. В таком возрасте всякий раздвигать границы должен, ставить под сомнение степенность мира, давая тем самым ему новый импульс развития. А эта укрылась за масками зримыми и невидимыми, и не поймешь, где живая девка, а где морок. Только на Щуров надежда. Если чахнет поросль, питать нужно корни. Так и тут.
— Ладно, стоя на месте, подметки не стопчешь. Пошли.