— Значит, Велимир действительно хотел стать упиром?.. А я могу вернуться в прошлое, присниться ему и отговорить?
«Боюсь, что нет, девочка моя. У каждой дороги есть не только конец, но и начало. Раз ты стоишь здесь, значит, начало у этой истории — именно желание твоего жениха стать упиром. Не будь этого, не было и тебя. Здесь. И сейчас».
— Получается, мне все равно придется выйти за калитку и встретиться с Велимиром. В этом последнее испытание, да? Знать, бояться и все равно идти?
«Верно, Василисушка. А еще в том, чтобы всегда помнить, кто ты».
— И как мне тогда от упира сберечься? Он ведь не только кровь мою пил, но силами моими кормился?
Меч надолго замолчал, и Василисе уже стало казаться, что не получит она ответа на свой вопрос, но Кощей заговорил:
«Вот это служба, так уж служба. Не просто помочь тебе будет. Я ведь не из серебра сделан, для защиты от нежити не предназначен. Да и ведьмовство мое темное, холодное, чаще смерть сеять приходилось, чем жизнь спасать. Хорошо, что в тебе моя кровь течет, авось сдюжим. Только пообещай мне, что не выпустишь больше из рук, а в Яви отдашь первому, кто попросит».
Горько стало Василисе, не хотелось ей о расставании думать. Как-то естественно и незаметно заменил ей Кощъ отца, и по девичьей глупости своей, надеялась она, что так будет всегда. Тем не менее, помня силу слов и обещаний, твердо заверила Кощея, что выполнит его наказ.
«Хорошо, тогда возьми меня в левую руку и очерти острием круг на земле, воткни меня в центр того круга, положи руку на лезвие под крестовину и медленно веди ею вниз до самой земли, приговаривая: встану, выйду из дверей. Из ворот в ворота. Шагом в поле, бегом в лес, к берегам Калин-реки. Посреди воды широкой стоит стол-престол, на том столе сидит ворон черный, ворон черный-обреченный. Он клюв точит не златой, не медяный – серебром окованный, от умертвий заговоренный. Дал мне, ворон, рубаху красну, ширинку жемчужну, мониста звонкие, из дедовского ларца взятые. Крепок ларец и слово мое крепко. Ни достать, ни взять, ни вкусить без дозволенья моего. Век по веку. Навсегда».
С последними словами спустилась рука до самой земли. Впиталась кровь в лезвие, затянулась рана, оставив на ладони шрам, плотный, розовый, памятный.
Василиса поднялась, достала меч из земли, отерла рукавом.
— Чудной какой заговор. Необычный. Спасибо. Ну что, пойдем?
Она ждала в ответ нечто привычно-насмешливое, вроде: «Пойдем, конечно, упиров бояться – в Навь не ходить», но меч молчал.
— Кощъ.
Тишина.
— Кощей…дедушка… ну ты чего?
Нет ответа. Отдал древний ведьмарь все силы накопленные, отдал на заговор непривычный, защитный. Заснул, а когда очнется, неведомо.
Василиса замерла, оглушенная тишиной и пониманием того, кого только что лишилась, так и не успев сказать самого главного, самого нужного. Вот она детская слепота, мы радуемся родительской заботе, мы пытаемся спорить или принимаем ее, мы злимся, уворачиваемся, но вновь идем и каждый раз думаем, что она будет с нами, всегда. Неизменно. И понимаем, что это не так. Единственное, что остается нам, так это принять потерю. Сохранить и приумножить, чтобы потом отдать всю без остатка уже своим детям.
— Спасибо тебе за все, дедушка, спасибо за мудрость отеческую и любовь. Мне жаль, что я не успела тебе сказать, как дорог ты мне стал.
Она настежь распахнула калитку и нырнула в черную густоту леса.
«Что ж, нужная мне тропа, раз ты существуешь, ложись мне под ноги, пойдем искать Велимира и дорогу домой, там муж, небось, ждет некормленый».
Дорога и впрямь не стала петлять, мерцала во тьме серебристой дымкой. Стелилась ровно и гладко. Наконец в лесной тишине послышались шаги. Грузные, скрипучие, спешные. Василиса нырнула в тень деревьев, прислонилась к стволу, позволяя теням укрыть ее. Привычные к темноте глаза разглядели Велимира. В нем мало осталось человеческих черт, странно, что она не углядела это в прошлый раз. Исчез отглаженный костюм, обвисли и закрыли нижнюю часть лица некогда завитые усы, торчала в разные стороны растрепанная шевелюра. Грязная, в подтеках крови рубашка-душа вросла в плоть, и было непонятно, где заканчивается кожа мертвяка и начинается полотно. Не снимешь такую, не отстираешь, разве что всего в Смородину окунуть. Василисе мысль понравилась. То, что было при жизни Велимиром, проскочило несколько саженей, потом вернулось, стало крутиться, обнюхивая землю.