Подхватываю Шай на руки и несу к машине. Уложив её на пассажирское сиденье, возвращаюсь и хватаю её рюкзак. От неё пахнет алкоголем, и она пила эту водку, чтобы придать себе смелости и приехать ко мне. Шай искала силы, которые каждый из нас у неё забрал. Она осталась не менее мужественной и уверенной, что и раньше, но сейчас должна отдохнуть. И я буду охранять её всегда.
Включив мобильный, вижу сотни звонков, но ищу только один номер.
— Элеонор…
— Рейден, у нас случилось страшное! Я прошу тебя помоги нам! Шайди… она…
— Я всё знаю. Она со мной. Мне тоже нужна помощь. Ждите нас. Я привезу её домой, — сухо произношу и отключаю мобильный.
Во мне тоже не осталось сил, чтобы испытывать к другим какие-то эмоции. Я раздавлен. Я разбит. Я в шоке.
Мои движения машинальны. Газ. Тормоз. Знакомая дорога. Лишь бросаю взгляд на Шай, моё сердце теплеет, а потом снова становится ледяным. Наверное, она тоже себя так чувствовала. Наверное, именно этого и заслуживают другие. Холода.
Несу Шай к лифту, а затем к распахнутой двери её квартиры. Тина и Элеонор помогают мне снять с Шай куртку и уложить её в постель. Я вижу, что они безумно переживали и напуганы.
— Тина, иди домой. Я не отпущу её, — шепчу, выходя из спальни Шай.
— Она… ну, она тебе рассказала? Шай рассказала правду о себе? — сдавленно спрашивает Тина.
— Да. Всю правду. Буквально всю, — киваю, устало падая на стул. Сжимаю руками голову, и снова вспоминаю рассказ Шай. Со стоном, полным горечи и сочувствия, упираюсь лбом в стол и жмурюсь.
— Тина, иди… я буду здесь, — слышу шёпот Элеонор, и как закрывается дверь.
— Как? Скажите мне… как можно было так поступать с дочерью? Как? — с болью шепчу.
— Не знаю, Рейден. Не знаю, но для них она была вещью. Очень выгодной вещью, такой же и осталась.
На мою спину ложится ладонь, и я выпрямляюсь, встречаясь с жалостливым взглядом Элеонор.
— Это так больно. Больно за неё. А за себя стыдно. Очень стыдно, я же не знал… я такого наговорил ей. Я похоронил её внутри себя, а она… она всё отдала мне. Боже, это безумно больно, — прикрываю на несколько мгновений глаза.
— Я работала в больнице и увидела её на записях с камер…
— Она сказала. Вы были медсестрой Рокси.
— Не его личной, но когда он приезжал в закрытый госпиталь, чтобы поправить здоровье, то доверял себя мне, и я следила за ним, как и держала его имя втайне. Мертон находился у нас по фиктивным документам и лежал в отдельной палате, и всё держалось в строжайшем секрете. Он поступил к нам уже после того, как обнаружились странные пропажи еды, воды, одежды. А иногда, вообще, пропадали деньги у персонала. Началось расследование. Всех обыскивали, и вот в одну из ночей, во время дежурства, я увидела очень худенькую, затравленную девочку. Она мне такой и казалась. Со спутанными тёмными волосами, очень бледную и со странной кривизной в руке. Она находилась в кухне, бросала в пакет печенье и крекеры, и жевала то, что мы собирались выбросить. Она ела объедки, оставшиеся от пациентов. Я поняла, что вот наш вор. И мне следовало рассказать о ней, но я не смогла. Она была ужасно измученной и такой худой, словно её долгое время морили голодом. Мне стало её по-человечески жалко и, начиная с этой ночи, я стала брать только ночные смены, чтобы следить за ней. Она воровала вещи, некоторые я могла возместить из собственных денег, только чтобы её не обнаружили, а потом она забралась дальше. Там находились только самые богатые пациенты. Я видела, как она вошла к Мертону, и испугалась, что она натворит глупостей. Но вместо того, чтобы сбежать и бросить погибающего незнакомца, она помогла ему. Я понятия не имела, откуда ей известно, как ставить катетер и делать уколы. Я уже догадалась, что её ключица была сломана, и это должно было причинять очень сильную боль, потому что кости срастались неправильно. А также вспомнила, что была пропажа медикаментов и обезболивающих. Мне было безумно жалко девочку. Она была ещё ребёнком с огромными, полными страха и боли глазами, в которых жил только ужас и недоверие. Даже когда я рассказала Мертону о ней, и они с Шайди познакомились, она не могла поверить тому, что люди умеют помогать, а не бить и насиловать. Бедная девочка, — Элеонор утирает слёзы, скатившиеся из глаз.