Я устраиваюсь поудобнее у него в руках, зарываясь носом в его грудь, и почти неслышно отвечаю:
– В гостевую.
Я чувствую, как Киран улыбается, уткнувшись в мои волосы, целует меня в последний раз и несет в гостевую. Он бережно укладывает меня на кровать, накрывает одеялом, а потом снова склоняется и касается губами моего лба – мягко, как прощание.
Он уже разворачивается, чтобы уйти в свою комнату, когда я, все еще наполовину во сне, делаю то, что иначе бы никогда не осмелилась. Это единственное оправдание моему поступку.
Прежде чем он успевает отойти слишком далеко, я тянусь вперед и переплетаю свои пальцы с его.
– Останься.
Ки резко втягивает воздух, и, не говоря ни слова, стягивает с себя спортивные штаны, оставаясь только в черных боксерах, и забирается в постель позади меня. Его сильная рука обвивает мою талию, притягивая меня спиной к своей груди. Мое тело тут же тает в его объятиях.
В прошлый раз, когда мы лежали вот так, я впервые за долгое время по-настоящему выспалась.
– Спи, – говорит он тихо. – Плохие сны сюда не доберутся.
– Обещаешь?
Это слишком интимно. Совсем не то, чего ждешь от мужчины, с которым у тебя была всего одна ночь. Но одновременно с этим… в его объятиях я чувствую нечто такое, чего, кажется, никогда раньше не знала. Защищенность.
Поэтому я позволяю Ки держать меня, пока постепенно не засыпаю, укутанная его длинными руками и ногами, запутавшись в его теле, в его тепле. Уже проваливаясь в сон, я слышу, как он шепчет в темноту:
– Клянусь.
* * *
Я просыпаюсь в пустой постели, и меня тут же накрывает чувство дежавю. Поднявшись, натягиваю черные леггинсы и старую футболку с логотипом группы, решаю спуститься вниз. Пока иду по лестнице в поисках Клары и Ретта, мысли сами собой возвращаются к Кирану. Интересно, куда он подевался? Хотя, с другой стороны, какая разница, мы просто спали в одной постели. Обнаружив, что Ретт уютно устроился на диване, я вытаскиваю из оттоманки плед и забираюсь к нему под бок. Он кладет голову мне на руку, и ухом скользит по моей коже. Я резко оборачиваюсь, ища взглядом Клару или Роуэна.
Он всегда оставляет свои процессоры либо с одним из них, либо надевает сам. И тут я замечаю их, они лежат на боковом столике. Что, черт возьми, происходит этим утром?
Он почесывает голову, пока наконец не поднимает на меня свои уставшие, измученные глаза. Я поднимаю руки, чтобы поговорить с ним на языке жестов:
– Почему у тебя сняты процессоры? Все в порядке?
Он мотает головой:
– Голова болит. Хочу отдохнуть от звуков.
Ретт до недавнего времени вообще не мог слышать. Несколько месяцев назад ему установили слуховые процессоры, и теперь он иногда берет «звуковые паузы», но всегда предупреждает хотя бы одного из родителей и передает им устройства на хранение.
Малыш еще и мигренью страдает, как его мама. Я была рядом с самого его рождения, и взгляд, которым он смотрит сейчас, слишком хорошо мне знаком. Это начало приступа.
Он кладет голову мне на колени, закрывает глаза и берет мою руку, мягко прижимая ее к своей макушке. Мы проделывали это столько раз за эти годы, что я сразу понимаю, чего он хочет. Мои пальцы начинают медленно перебирать его кудри, легко и аккуратно, стараясь не доставить ни малейшего дискомфорта. Он засыпает почти сразу. Оглядываюсь – внизу никого. Странно. Обычно кто-нибудь из братьев Бирн всегда поблизости, особенно когда рядом Ретт. А сегодня – ни души. Достаю телефон и быстро набираю сообщение Кларе: рассказываю, где мы, что с Реттом, и что все под контролем. Обязательно добавляю, что с ним все в порядке – я рядом.
Примерно через полчаса с грохотом по лестнице сбегают сразу две пары тяжелых шагов.
– Медвежонок?! – голос Роуэна звучит испуганно и громко, заполняя все пространство.
– Эй, он здесь. Все хорошо, он со мной, – тихо говорю я, не останавливаясь гладить его кудри – боюсь разбудить. Роуэн врывается в комнату и замирает прямо перед нами, резко тормозя.
– Прости, у Клары мигрень, она вырубилась, а у Ретта, похоже, что-то вроде вируса. Я оставил его спящим рядом с ней, чтобы ответить на звонок. Вернулся, а он исчез.
– Что значит, что-то вроде вируса? – спрашиваю, нахмурившись.
Он указывает на Ретта, свернувшегося у меня на коленях, будто это должно быть очевидно:
– Он спит у тебя на коленях в одиннадцать утра в воскресенье.
Слегка улыбнувшись, я мягко объясняю то, что, видимо, Клара упустила.
– У Ретта тоже бывают мигрени. Насколько я знаю, с тех пор как ты рядом, приступов не было, но это ничего не меняет, они все равно случаются. Он любит спать, положив голову мне на колени, а я в это время играю с его волосами. Мы так делаем каждый раз, с тех пор как все началось, ему тогда было два.
Меня вызывали с работы, с приемов, даже с ночных тусовок – я приезжала. Я не его мама и не его папа. Но я – тетя. А для Ретта тетя – это его личное средство от мигрени.
– Я не знал про его мигрени... Тебе что-нибудь нужно, пока ты с ним? Между ним и Кларой я чувствую себя бесполезным. Может, все-таки мне стоит его забрать?
Он такой напряженный, и выглядит ужасно вымотанным. Я никогда не видела его таким. Роуэн всегда казался расслабленным, спокойным, по крайней мере, в моем присутствии. Но, если подумать, я видела его только рядом с Кларой и Реттом, когда он в режиме «папа и муж». Я знаю, кто такой Роуэн на самом деле. Знаю, чем он занимается. И уверена, что обычно он совсем не мягкий. Просто мне никогда не доводилось видеть ту его сторону.
– Да, со мной он в порядке. Ты иди, позаботься о нашей девочке. А я позабочусь о нашем мальчике, – уверенно говорю я.