Дек тут же закатывает глаза, как ребенок, которому велели идти спать.
– Да ну, Голубка. Я столько этого ждал. Можно хотя бы узнать, как зовут его брата, пока ты будешь задавать свои вопросы?
Я раздумываю секунду и киваю:
– Договорились.
В лучших традициях Бирн он протягивает руку, будто мы заключаем сделку. Когда с этим покончено, мое внимание переключается на мужчину, в чьих руках – моя душа. Целиком и без остатка. Я не наивна – прекрасно понимаю: он никогда не откажет мне в том, что действительно важно. Он может быть непреклонным – но только за закрытыми дверями, когда правила игры определяет он.
– Ты имеешь право знать правду. Я никогда не отниму у тебя этого.
Приподнимаясь на цыпочки, я касаюсь губами нижней части его подбородка:
– Спасибо, Мистер Таинственность.
– Для тебя все, что угодно, Храбрая девочка.
Он переплетает пальцы с моими и ведет меня внутрь.
Склад выглядит почти так же, как и в тот день. Единственное заметное отличие для меня в том, что Джексон не висит на мясницком крюке, а привязан к стулу. Он на том же самом месте, где тогда сидел Джерри — стул стоит как раз над закрытым сливом в полу. Голова опущена вперед, будто он спит или в отключке. Я внимательно осматриваю его: руки и ноги крепко примотаны к подлокотникам и ножкам стула, смесью веревки и скотча. Тот, кто его связывал, не стал мелочиться, обмотал его еще и по поясу, притянув к спинке так плотно, будто собирался держать мертвеца.
При звуке наших шагов по бетонному полу он вскидывает голову, и на лице появляется настоящая, искренняя улыбка. Киран и Деклан по бокам от меня недовольно хмыкают, но я все равно улыбаюсь в ответ. Мне и правда нравилось работать с Джексоном. Он не был злым. Да, немного лез в мою личную жизнь, но делал это без мерзостей, просто по-человечески, из любопытства.
– Бриттани, спасибо. А теперь, будь добра, скажи своим сторожевым псам, чтобы отстали.
Оба мужчины напрягаются по бокам от меня, но именно Киран решает пробурчать с характерным рыком:
– Гав-гав, маленькая сучка, – обратился он к Джексону, так, чтобы услышали все.
Я тут же бросаю на него испепеляющий взгляд, и ловлю его дерзкую, до чертиков притягательную ухмылку.
Поворачиваясь обратно к Джексону, я киваю:
– Без проблем. Но сначала, мне нужны ответы на мои вопросы.
Лицо Джексона резко бледнеет, а у меня в животе неприятно скручивает от предчувствия.
– Я отвечу. На все, что ты хочешь.
Накатившее тревожное напряжение выплескивается тем, что я начинаю ходить взад-вперед перед ним. Глубоко вдыхаю и, наконец, задаю тот самый вопрос, который вертится в голове с самого утра:
– Ты сказал Роберту, Эрику и Дэвиду, что я собиралась сегодня прийти в офис?
Он смотрит на меня так, будто в шоке от самого факта, что я вообще задала этот вопрос:
– Нет, Бриттани, я бы никогда им ничего не сказал.
– Но они спрашивали? – резко бросает Деклан где-то за моей спиной. Вот зачем он с нами. Он всегда видит то, что другим скрыто.
Джексон кивает, но смотрит только на меня:
– Они начали расспрашивать о тебе с тех пор, как ты появилась у меня.
– Как они узнали, что она здесь? Откуда ты вообще их знаешь? Кто ты такой на самом деле? На этот раз правду.
Он медленно кивает:
– Я все расскажу. Больше никаких секретов.
Джейк Харрис
16 лет
Это полный бред. Мне снова надо ехать к нему домой. Единственная причина, по которой я еще не выпрыгнул из машины на ходу – Трипп пообещал поехать со мной. Ему только что исполнилось восемнадцать, и теперь он больше не обязан ночевать у нашего донора раз в месяц, а вот мне не так повезло. Мы оба знаем, что он вляпался в какую-то мутную хрень, и сколько бы раз мы ни звонили в опеку – толку ноль. Они приезжают, проверяют, что жить вроде как можно, и сваливают.
Наша мама ненавидит все это дерьмо. Она вкалывает на трех работах, чтобы мы хоть как-то сводили концы с концами. Трипп бросил школу и устроился работать полный день на тяжелое производство, на завод неподалеку, и ни он, ни она не позволяют мне сделать то же самое. Каждый раз, когда я пытаюсь завести этот разговор, они перебивают одной и той же фразой:
«Ты должен выбраться из этого захолустья. Ты станешь крутым юристом, уедешь в Нью-Йорк и построишь себе нормальную жизнь. А для этого нельзя бросать школу.»
Дряхлый, убитый пикап Триппа сворачивает на длинную раздолбанную подъездную дорожку к дому нашего отца.
– Готов? Осталось совсем чуть-чуть, и тебе больше никогда не придется сюда приезжать.
Я киваю, но знаю лучше, после сегодняшнего мне еще девятнадцать раз сюда тащиться, прежде чем я наконец избавлюсь от всей этой хрени.
Мы оба выходим из пикапа, с усилием хлопаем раздолбанными дверями, потому что по-другому они не закрываются, и идем к его входной двери.
По решению суда я обязан быть здесь с половины восьмого вечера в пятницу до половины восьмого утра в субботу, и ни секундой дольше.
Поднимаясь к его убогому одноэтажному дому цвета выцветшей желтой краски, замечаю, что он до сих пор не починил ставни, они почти отвалились от фасада. Москитная дверь тоже болтается, ее вырвало после особенно жесткой ссоры между нами пару месяцев назад. Теперь она свободно скрипит на ветру.
Мы еще не успели подняться по трухлявым деревянным ступеням к входной двери, как она распахивается с такой силой, что врезается в стену. В проеме стоит наш отец – смотрит на нас с удивлением.