В тот день Маша осиротела. Потерявшая с самого рождения мать, сегодня она лишилась и отца. Он так и не женился, с головой уйдя в свои купеческие дела, так, что девочка, если и видела его, то сумрачного, с неизменно сведёнными бровями. Однако суровость эта была напускная, она точно это знала.
Маша росла сорванцом, и желание набегаться вволю с дворовыми ребятами предпочитала девичьему смирению и наукам. Нарядные куклы она ломала, шитьё выходило неровное, а одежду она больше рвала, чем чинила, на листах бумаги мазюкала красками невесть что. К музыкальному инструменту её и не подпускали – пианино было памятью о матери. Спокойной, сдержанной, доброй матери, о которой ей так много рассказывали прислужники, и на которую она так не походила нравом. Но внешне была вылитая покойница, как говорила, крестясь, нянюшка, до того похожа, что жутко делалось. В этом и крылась причина – любил отец умершую мать страстно. Тихая и нежная она была, как голубица, а родила чертёнка в юбке. Но Маша не стонала, когда получала нагоняй за разбитые коленки и подранные юбки. Что уж тут жаловаться?
А теперь бы и порыдала, да не знала как, только будто ком в груди притаился, тяжёлый, тянущий. Ей бы обратиться к матушке и батюшке, да уж нет их…Только к погосту ходить, да службы выстаивать, да непрестанно смиренно молиться. Но у кого занять смирения? Научил бы кто её горемычную. А они лишь покидают…
Забрала её тётка, сестра отца, а дом до времени заколотили. Стоял он притихший, опустевший, ждал, когда Машенька повзрослеет, слепо косился забитыми окнами на кишащую вокруг жизнь, а внутри хранил память о былом.
Дом тётки Марфы был наполнен и родными и слугами. Одних сыновей четыре, однако же младше Маши, только старший на три года опередил. Красив, чертяка, горяч, как Маша, вот и приглянулись они друг другу, стали не разлей вода. Поначалу не видели в этой привязанности лишнего, однако же со временем люди стали коситься. Они одни лишь не замечали.
Недолго стало до того дня, когда полюбили друг друга. А как глаза их открылись, так и тела потянулись навстречу. Река встречала их, берег укрывал разгорячённые тела. Всё не могли оторваться друг от друга, напиться дурманящим любовным напитком, будто чуяли, что ненадолго это, что вскоре неминуемо придёт расплата. Потому и впивались губами в губы так страстно, не могли разъединить чресла, не могли расплести соединённые руки. На берег лениво накатывали волны, и молодые любовники упивались нахлынувшей страстью.
Уходили, таясь, поодиночке. Однако, как дома скроешь пылающие лица и ищущие друг друга взгляды? Марфа вскоре прознала про их грешную связь. Сама, - и к бабке не ходи. Прозорливая она была, даром, что прожила жизнь купеческой дочкой и женой: умела наблюдать и просчитывать, а виду не подавать. Сколько она давала подсказок мужу в торговле, и взглядом не выдавая, бровью собольей не поведя. Сплошь безмятежная улыбка на полном и румяном её лице. И дом держала крепко, и прислужников – никто бы вздумал ей перечить. Она, матушка, здесь всему голова, ей за всех ответ держать.
Узнала Марфа да промолчала, обдумывая, как распутать этот клубок, как спасти дом от бесчестья, сына от незавидных слухов. Девку не жаль уже, поздно жалеть – сама дурочка, позорить семью вздумала перед целым городом. Страха перед господом нет, совести перед ближними.
Вначале исподволь, но стала она подыскивать невесту сыну, мужу ненароком обмолвилась. Он лишь махнул рукой, - знал уже, что, как ни крути, по её выйдет. И пока Маша не сводила счастливых глаз с Илюшеньки, Марфа высматривала богатую невесту. И нашла ведь.
Следующим утром Илья прошёл вверх по лестнице на сторону матери. Дверь была полуоткрыта, будто ждала. Из комнаты выскользнула молодая девка-служка. Раньше бы Илья ни за что не упустил шанс, дернул за косу или крепко поцеловал в губы. Но теперь присмирел, будто чуял разряженный воздух перед грозой. Сердце застучало чаще, и он вошел в комнату матери. Ох, и затейливо её украсила Марфа! Статуэток насобирала, все сплошь барышни иностранные в пышных оборчатых платьях, лица с тонкими чертами, руки изящно изогнуты, - не простой породы, изнеженные, избалованные. Тут же перед Ильей возник образ Машеньки: кровь с молоком, красива яркой красотой, что за версту видна. И вся она его, здесь сомнения нет, не умеет она изворачиваться и чувства таить.