Старуха въедливая, да добрая, следила за ней, будто сокол за добычей, высматривала, чтобы со двора не выходила. Да разве уследишь? Маша уходила тайком, кружила по городу, и всё ей Илья везде виделся. Куда бы ни пошла, а он рядом оказывался. Но только окликнет она его, тут же он пропадает. Умаялась она, и в людях насмешку лишь улавливала.
Возвращалась и закрывалась в своей комнате, оплакивала девичью участь, горькую судьбу свою. И, словно опомнившись, начинала скидывать всю одежду, пока не оказывалась обнажённой, подбегала к зеркалу, вставала напротив, всматривалась, распускала светло-русые свои волосы, и от них кожа будто сияла изнутри, золотилась. Жизнь в ней была острая, била ключом, и намёка нет на лунную хрупкость, солнце её поцеловало. Как же тяжко будет сдаваться навеки прохладному лунному мерцанию!
Однажды с наступлением сумерек Маша выскользнула из дома и пошла, не оглядываясь к берегу реки, на то место, где несколько лет назад увидела задыхающуюся царь-рыбу и людей, глумливо стоящих над ней. Туда её непрестанно тянуло, и едва лишь оказавшись, она знала, как ей быть. Сняла одежду, сложила стопкой, повернулась к реке, взглянув на полную луну, вошла в воду. Вначале холодная вода лишь отвращала, сковывала движения, но с каждым новым шагом обволакивала, принимала, качала на лёгких волнах, баюкала, будто мать. Последний шаг, последний вздох она и не заметила, обратив глаза к владычице-луне.
Глава 7
Илья проснулся: будто день мерещился ему, яркий свет слепил глаза. Он приподнялся на локтях, заметил, что Наташа мирно спала, не тревожила её полная луна. Но Илья видел в небе словно багровое зарево, рваные облака, полосующие ночное светило.
Неспокойно ему стало, тяжко. Донесся долгий вой собаки, и тоскливо заныло сердце у Ильи. Нет, не уснуть ему теперь, даже слушая ровное дыхание Натальи. Как есть спустился он вниз: дом спал, но сон этот был хмельным, дурманящим, словно кто убаюкал, и насилу пробудиться удалось лишь одному ему.
Вдалеке застучала повозка, размеренный стук колёс выбивался из пронзительной тишины этой странной ночи, но он успокоил Илью, вернул в реальность. Он вдохнул пряный влажный воздух, оперся о резные перила крыльца. Очертания большого купеческого дома и ночью вселяли уверенность, дарили тыл. Хорошо быть частью этой вольготной жизни, её спокойного размеренного порядка! С умилением Илья взирал на падающую тень мирно спящего купеческого дома, ладонью поглаживал гладко отполированные перила.
Когда же очнулся, то приметил, что повозка остановилась подле дома. Стоит, ждёт.
- Чего тебе, - хрипло выкрикнул Илья.
Голос его прозвучал неспокойно, дрожь в нём была заметная.
Но там молчали, лишь лошадь перебирала копытами, фыркала.
- Отвечай, чего принесло.
Вновь тишина. Илья вцепляется в перила, скользит по ним руками, а ноги нехотя, спотыкаясь на каждом шагу, несут к повозке. Остановился супротив: она чернее тьмы и не отбрасывает тени, будто собственной темени довольно. Шумное хриплое дыхание лошади пробирает Илью до костей, но он не в силах оторваться, развернуться и уйти в дом. Молчаливый возница наблюдает за ним, несказанные слова будто повисают в воздухе, отравляют его.
Повозка трогается в путь, оставляя Илью под безжалостным светом полной луны. Он опустился на ступеньку, повесил голову, запустил руки в густые свои волосы, внезапно понял, и отчего этот беспокойный свет луны и звенящая тишина, и повозка с бессловным возницей. Страшно ему стало, отчаянно тоскливо.
Маша вновь поселилась в его сердце. Истосковался он по ней. Знал, она ждала его.
В спальне было удушливо жарко, длинные волосы Натальи тёмными змеями скользили по расстеленной кровати и будто шипели на него. Илья опасливо глядел на хрупкую фигуру жены, ещё недавно столь беззащитную. Теперь же гадкие твари словно притаились в складках её одежды, слились с ней.
Наутро Наталья проснулась в пустой комнате. Илья не показывался весь день, а она и не решалась спросить. Лишь под вечер он сел за общий стол подле неё, однако после не поднялся с ней, не приголубил. Тоскливо ей стало, горько, будто чёрная кошка пробежала меж ними. Не показывался он и ночью.
Она решилась, спросила:
- Илюшенька, голубчик мой ясный, в чем я провинилась? Зачем наказываешь?